Десятиклассники задумались. Наконец кто-то неуверенно обронил:
– Среди «восьмёриков» Гриша есть. Ермолин.
– Да. Кажется.
– Не. У них Дроздов.
– Точно!
– Знаете… – К одноклассникам наконец развернулась пристыжённая Мышь. Неуверенной рукой сняла со своего утиного носика очки и положила на стол. Глаза у неё без безобразной оправы оказались ничего себе. Хорошие, в общем-то, глаза. – Знаете… Мне кажется, нам про него Марина Владимировна говорила.
10-й «Б» мучительно напряг память. Действительно, в связи с незнакомцем нечётко, но вырисовывался образ Мымры.
– Нет, – решительно возразил Егор. – Это было что-то другое.
Она смотрела на них, как на что-то… протухшее. Вернее, не смотрела. Глаза отводила, точно опоганиться боялась. Хорошо хоть шёл русский и не было этих ковыряний пальцем в больной совести. Суффиксы, кавычки и прочая дребедень не требовали душевных напряжений. Их приходилось глотать, сморщившись, как мерзкую микстуру, потому что вдалеке уродливым исполином маячил ЕГЭ. Голос Мымры был пресным, как бумага. 10-й «Б» ненавидел её с удвоенной силой. Впрочем, не все.
Компьютерная Мышь сидела какая-то мятая, будто только что чудом выбралась из мышеловки. Ну да не совсем понятно, по какому поводу в её глазах вселенская печаль. То ли униженную литераторшу жалеет. То ли по своим освистанным свекольным волосам убивается. На Бурбан было тошно смотреть.
А может, Геку тошнило от самого себя?
Он не спал всю ночь. Подпрыгивал на матрасе, будто кто-то из злой забавы сыпанул ему раскалённых иголок на простыню. Встал. Пробежался по комнате. Бросился к окну. Белая перламутровая луна, как диковинная птица, билась в проводах. Ветер гнал на неё бархатные тучи, теребил тугие канаты. Казалось, луна-птица пытается освободиться из паутины, а сил нет. Хотелось шагнуть туда, на вольный воздух, прижаться к этой ночи щекой, как в детстве – к груди матери. Но это было так же невозможно, как выскочить из собственного тела.
Гека снова лёг. Нервное напряжение не отпускало. Часа в два, чувствуя, что не в силах более оставаться ни наедине со смартфоном, ни наедине с самим собой, он схватил четвёртый том «Войны и мира». Прочитал, презрительно ломая губы, конец. Вернулся к середине. Схватил второй том. Первый!.. К утру его скрутило что-то вроде лихорадки. В голове хрипели в предсмертной тоске кони, кружились в вальсе беспощадно декольтированные женщины и кто-то упрекал слезливым детским голоском: «Что вы со мной сделали… Это вы со мною сделали».
Он слышал, как мать проникновенным тоном сказала выходившему из ванной отцу: «Кажется, наш мальчик наконец-то влюбился!» До чего же родители несносны и слепы!
Гека перевёл воспалённые глаза на Линду. Сияет, как царица Савская. Никакие раскаяния и жалости не могут испортить цвет этого сияющего лица. На Мымру она смотрит с пьедестала своей молодости и красоты. Кажется, вновь и вновь прокручивает в голове сцену унижения литераторши. И Павлова именно поэтому отводит глаза, что ей невыносимо осознание: девочка, похожая на клоуна, в душе хохочет над ней.
Даже странно, что пройдут годы и Линда порастратит этот свой победный блеск. Как какая-нибудь Наташа Ростова, станет пелёнки перебирать. Ах да! Сейчас же нет пелёнок. Сейчас памперсы.
От Линды Гека вынужден был перевести взгляд на Макса. Так всегда получалось. Тот углубился в смартфон. Вообще-то на русском Князев не терял драгоценные зёрна знаний. Все говорили: к ЕГЭ на уроках Павлова так подтягивает – никаких репетиторов не надо. Но сегодня и у Макса, видать, на душе не гладь, раз отошёл от своего золотого правила.
Гека вытянул шею. В смартфоне Князева светилась чёрно-белая старая фотография.
Гека нахмурился. Минуту напряжённо думал. Вытащил смартфон. Быстро вбил: «Григорий Ермолин, герой Великой Отечественной войны».
Постукивал маркер по доске. Сомова с запинками отвечала:
– В предложении: «Река, вышедшая из берегов, затопила луг и тропку, ведущую к колодцу», – два причастных оборота.
Он был совсем юный, этот Гриша Ермолин. Совсем мальчик. Может, чуть постарше Геки. Напряжённо Фомин вглядывался в чистое, очень серьёзное лицо. Они все серьёзные, эти рано погибшие мальчики.
Да. Память у Макса – позавидуешь. Никто не вспомнил! Ник глаза пустые пучил. Да что там Ник! Водкин два плюс два не сложил. Да-а-а! У Линды вкус что надо. Но не это убивает!
Скверно другое! Гриша Ермолин будто делал шаг и становился на сторону Павловой. Почему-то называть её Мымрой больше не получалось.
Литераторша ушла, так и не сказав ни единого слова про разбитое окно.
– Испугалась, – констатировал Дэн.
Она не выглядела испуганной. Она выглядела подавленной. И усталой ещё более, чем всегда. Тоже, наверно, ночь не спала, Толстого перечитывала. Гека ещё пытался привычно кривиться. Но что-то ему мешало. Или – кто-то.
Зоенька активно переписывалась с Риткой, дочерью географички. Пыталась у неё какую-нибудь полезную информацию выудить.
– Что она там в учительской говорила, спроси? Жаловалась небось? – наставлял Ник.
