Он заметил их случайно и затормозил, будто увидел нечто сверхинтересное. Интересного-то ничего не было. У окна с пятиклашкой стояла Павлова. Мальчишка запрокинул к учительнице лицо. Что-то увлечённо рассказывал. Наклонив голову, она улыбалась ему ласково и снисходительно одновременно. Мальчишка весь сиял. Глазами, улыбкой, ладной своей опрятной фигуркой. Короткие густые волосы Павловой блестели, как золотой шлем. Из окна на эту пару проливался поток солнечного света, и казалось, что ребёнок и женщина стоят в своём особом пространстве, ничего близкого не имеющего к пыльно-скучной школюге. Будто инопланетяне.
Гека на что угодно мог поспорить, что разговаривают они сейчас не о Толстом и уж тем более не о каких-нибудь там суффиксах-запятых. Мальчишка делится с литераторшей просто неподъёмной для одного радостью. Может, щенка купили – плюшевого шарпея, к примеру, на которого прохожие головы сворачивают. Когда-то Гека сам мечтал о таком. Потом забыл о своей мечте.
Фомин мог назвать этого сияющего инопланетянина по имени. Даня Лямкин. Идивотик! Написавший в своей анкете что-то про любовь к школе. Они, конечно, ответ салаги подкорректировали под свои ощущения. Но Даня-то, оказывается, не врал.
Гека высился посреди коридора, как столб. Его задевали локтями, плечами – он не чувствовал. А вот Павлова почувствовала тяжёлый пристальный взгляд. Обернулась. Несколько секунд она вглядывалась в Геку. Развернулась к мальчику. Сделала шаг в сторону и прикрыла его от Геки, как от чего-то нечистого.
Они остались в потоке солнечного света вдвоём.
Он не строчил с озабоченным видом в аккуратном своём блокнотике, как на уроке Павловой. Психолог сиял. Складывал руки у бородёнки, имитируя высшую степень проникновения в структуру урока. Улыбался с ласковой нежностью облечённого властью лица. Поглядывал одобрительно по сторонам. Только что не хлопал.
А чего, собственно, закатывать глаза? Так, как Анюта, вели уроки все молодые учителя, да и старые в ту же дверь царапались. Гека знал эти примитивные номера наизусть: тест, проект, презентация… У него ломило скулы от скуки так же, как на уроках у Павловой. Да, пожалуй, ещё сильнее! Он мог поклясться, что и остальные утратили вкус школьной жизни, когда лишились ринга, на котором сражались со старой литераторшей. Они смотрят на Анюту лучезарными глазами, чтобы не выглядеть дураками в глазах школюги и в своих собственных. Ожесточённо ломали копья и отношения. А за что? Но Гека не желал надевать маску наивного дурачка. Его била злость.
Зря, зря Паша ничего не фиксирует. Много чего интересного упускает. Гека мог бы ему парочку любопытных наблюдений подкинуть. Совершенно бескорыстно. Просто из учительстволюбия.
Анюта и Павлова вроде бы говорили об одном и том же и почти одинаковыми словами. Так же новая литераторша хмурила свой мраморный лобик, если кто-то объявлял, что не готов. Так же она советовала: «Подумай». Не звучало только – «Почитай». Если Ник, блестя весёлыми глазами, ронял: «Да не нравится мне это. Ну, старьё! Не наше это всё». Анюта кивала с задумчивым видом: «Молодец. У тебя есть собственное мнение». У Павловой же в подобных ситуациях твердело лицо: «Ты ничего не понял. Попробуем разобраться…» Итог у этих двух не совпадал. Так разнится ответ задачи, вымученный троечником самостоятельно, с ответом, подсказанным высоколобыми авторами решебника. Анюта преподносила героев Толстого как обыкновенных людей. Фомина же упорно выдвигала их из шеренги современников. И этим как бы пыталась подчеркнуть не только значение Толстого, но и свою собственную уникальность.
Анюта выделяла центральные эпизоды. Павлова искала нюансы. Они целый урок потратили, пытаясь найти ответ на вопрос: зачем после убийства старухи-процентщицы Раскольников приходит к Сонечке Мармеладовой? Вот был цирк! Ну зачем киллер после дела идёт к девочке по вызову? Снять напряжение. Что, они боевиков не видели?! Дэн и Мишаня изгоготались. Да и остальные на этом уроке не скучали. Но она не отступила перед стёбом. Какими-то неведомыми тропами, опираясь на одну только хромую Мышь, Павлова вывела их на убитую по ошибке Лизавету. Он пришёл просить прощения. У этой убитой жизнью девчонки. Потому что та, убитая им физически, по-настоящему, простить уже не могла. Тогда в классе (на очень недолгое время!) повисла задумчивая тишина. Точно сам Достоевский в кабинет заглянул. Они случались на уроках Павловой, подобные минуты удивления. Как-то боком она умела их задеть – с их здоровым гиканьем и нездоровым равнодушием. Павлова пыталась реанимировать классиков.
