Лунный камень полностью

— Я хочу это знать! закричала она неистовымъ, громкимъ голосомъ.

— Говорите, Годфрей! умоляла моя тетушка. — Ничто такъ не вредно для нея, какъ настоящее ваше молчаніе.

Прекрасные глаза мистера Годфрея наполнились слезами. Онъ бросилъ на нее послдній умоляющій взглядъ и затмъ проговорилъ роковыя слова:

— Слушайте же, Рахиль, молва говоритъ, что Лунный камень заложенъ мистеру Локеру, и что заложилъ его я.

Она съ крикомъ вскочила по стула и такъ дико начала озираться, то на тетушку, то на мистера Годфрея, что я, право, сочла ее за сумашедшую.

— Не говорите со мной! Не прикасайтесь ко мн, воскликнула она, убгая отъ насъ въ дальній уголъ комнаты (словно преслдуемый зврь). Это моя вина, и я же сама должна исправить ее. Я пожертвовала собой, я имла право сдлать это, если хотла. Но смотрть равнодушно, какъ гибнетъ невинный человкъ; хранить тайну и тмъ самымъ позорить его доброе имя, — о, Боже правый, это слишкомъ ужасно! это просто невыносимо!

Тетушка приподнялась было наполовину съ своего кресла, но внезапно опять опустилась въ него и потихоньку подозвавъ меня къ себ, указала на маленькую сткляночку, лежавшую въ ея рабочей корзинк.

— Скоре, прошептала они. — Дайте мн шесть капель въ вод, да постарайтесь, чтобы Рахиль этого не видала.

При другихъ обстоятельствахъ я нашла бы это весьма страннымъ; но тогда не время было разсуждать, нужно было скоре давать лкарство. Дорогой мистеръ Годфрей безсознательно помогалъ мн укрываться отъ взоровъ Рахили, утшая ее на другомъ конц комнаты.

— Увряю васъ, что вы преувеличиваете дло, говорилъ онъ. — Моя репутація стоитъ такъ высоко, что подобныя глупыя, скоропреходящія сплетни не могутъ повредить ей. Все забудется чрезъ недлю. Не станемъ же и мы боле возвращаться къ этому предмету.

Но даже подобное великодушіе не тронуло ея, и она продолжала свое, еще съ большимъ противъ прежняго остервененіемъ.

— Я хочу положить этому конецъ, сказала она. — Мамаша! слушайте, что я скажу. Слушайте и вы, миссъ Клакъ! Я знаю чья рука похитила Лунный камень. Я знаю, — она сдлала особенное удареніе на этихъ словахъ и въ бшенств топнула ногой. — Я знаю, что Годфрей Абльвайтъ невиненъ! Ведите меня къ судь, Годфрей! Ведите меня къ судь, и я поклянусь ему въ томъ!

Тетушка схватила меня за руку и прошептала:

— Загородите меня на минутку отъ Рахили.

Синеватый оттнокъ, появившійся на ея лиц, испугалъ меня.

— Капли возстановять меня чрезъ минуту или дв, сказала она, замтя мое смущеніе, и закрывъ глаза, стала ожидать дйствія лкарства.

Между тмъ какъ это происходило на одномъ конц комнаты, на другомъ, въ то же самое время, дорогой мистеръ Годфрей продолжилъ свои кроткія увщанія.

— Вамъ не слдуетъ публично являться въ подобное мсто, сказалъ онъ. — Ваша репутація, дорогая Рахиль, слишкомъ чиста и священна для того чтобы можно было шутить ею.

— Моя репутація! воскликнула она, разразившись смхомъ. — Какъ, Годфрей, разв вы не знаете, что и меня обвиняютъ не мене васъ? Извстный въ цлой Англіи полицейскій чиновникъ утверждаетъ, что я украла свой собственный алмазъ. спросите его съ какою цлью я это сдлала, и онъ отвтитъ вамъ, что я заложила Лунный камень для того, чтобъ уплатить свои тайные долги! Она замолчала, кинулась на другой конецъ комнаты и упала на колни, у ногъ своей матери. — О, мамаша! мамаша! мамаша! Не сумашедшая ли я, что даже и теперь отказываюсь открыть всю истину! Не правда ли?

Слишкомъ взволнованная, чтобы замтить положеніе своей матери, она въ одну минуту опять вскочила на ноги и возвратилась къ мистеру Годфрею.

— Я не допущу, чтобы васъ, или другаго невиннаго человка, обвинили и безчестили чрезъ мою же вину. Если вы отказываетесь вести меня къ судь, то напишите на бумаг заявленіе о своей невинности и я подпишу подъ нимъ свое имя. Сдлайте это, Годфрей, или же я опубликую это въ газетахъ, я прокричу объ этомъ на улицахъ!

Не заговорилъ ли въ ней голосъ пробудившейся совсти? Нтъ, то былъ не боле какъ истерическій припадокъ. Чтобъ успокоить ее, снисходительный мистеръ Годфрей взялъ листъ бумаги и написалъ требуемое заявленіе. Она подписала подъ нимъ свое имя съ лихорадочною торопливостью.

— Показывайте это везд, Годфрей, не смущаясь мыслію обо мн, сказала она, отдавая ему бумагу. — Мн кажется, что я до сихъ поръ не умла цнитъ васъ какъ слдуетъ. Вы великодушне и лучше нежели я думала. Приходите къ намъ, когда вы будете свободны, и я постараюсь исправить то зло, которое я вамъ сдлала.

Она подала ему руку. Увы, вашей грховной природ! Увы, мистеру Годфрею! Онъ до того забылся, что не только поцловалъ ея руку, но даже и голосу своему придалъ необыкновенную мягкость и кротость, что въ данномъ случа развилось общенію съ грхомъ.

— Я приду, моя дорогая, отвчалъ онъ, — только съ тмъ условіемъ, чтобы не было и помину объ этомъ ненавистномъ предмет.

Никогда еще нашъ христіанинъ-подвижникъ не представлялся мн въ мене благопріятномъ свт какъ на этотъ разъ.