Вс еще безмолвствовали посл его отвта, какъ вдругъ сильный ударъ въ парадную дверь заставилъ насъ встрепенуться. Я взглянула въ окно: около дома вашего стоялъ воплощенный грхъ, суетность и соблазнъ, изображаемые каретой съ лошадьми, напудреннымъ лакеемъ и тремя дамами въ самыхъ шикарныхъ, ухарскихъ нарядахъ.
Рахиль встала съ своего мста и старалась оправиться.
— За мной захали, мамаша, чтобы везти меня на цвточную выставку, сказала она, подойдя къ своей матери. — Одно словечко, мамаша, прежде чмъ я уду: не огорчила ли я васъ, окажите, нтъ?
Сама не знаю, сожалть ли намъ или порицать такой отупніе нравственныхъ чувствъ и такой неумстный вопросъ посл всего происшедшаго? Я охотне склоняюсь къ милосердію. Такъ пожалемъ же ее!
Капли между тмъ произвели свое дйствіе, и прежній цвтъ лица моей бдной тетушки совершенно возстановился.
— Нтъ, нисколько, душа моя, отвчала она. — Ступай съ нашими друзьями и веселись какъ можно больше.
Рахиль остановилась и поцловала свою мать. Я же между тмъ отошла отъ окна и стала неподалеку отъ двери, къ которой она направлялась. Новая перемна произошла опять въ Рахили: она была вся въ слезахъ. Я съ участіемъ посмотрла на это минутное смягченіе ея ожесточеннаго сердца и почувствовала сильное желаніе сказать при этомъ случа нсколько торжественныхъ поучительныхъ словъ. Увы! мое сердечное сочувствіе только оскорбило ее.
— Кто васъ проситъ сожалть обо мн? язвительно прошептала она, подходя къ двери. — Разв вы не видите какъ я счастлива, Клакъ? Я ду на цвточную выставку и у меня есть шляпка, лучшая въ цломъ Лондон.
Она дополнила свою глупую выходку, пославъ мн поцлуй по воздуху, и вышла изъ комнаты.
Очень желала бы я выразить словами то состраданіе, которое возбудила во мн эта несчастная, и неблаговоспитанная двушка. Но мой запасъ словъ такъ же бденъ, какъ и запасъ денегъ, а потому я скажу только одно, что сердце мое обливалось за нее кровью.
«Подойдя снова къ креслу тетушки, я замтила, что дорогой мистеръ Годфрей втихомолку ищетъ чего-то во всхъ углахъ комнаты. Прежде нежели я могла предложить ему свою помощь, онъ нашелъ уже то, чего искалъ, и вернулся къ тетушк и ко мн, держа въ одной рук удостовреніе въ своей невинности, в въ другой коробочку спичекъ.
— Маленькій заговоръ! дорогая тетушка, сказалъ онъ. — Безгршный обманъ, милая миссъ Клакъ, — обманъ, которыя мы, конечно, извините, несмотря на всю вашу высокую нравственную прямоту. Оставьте Рахиль въ той увренности, будто я воспользовался благороднымъ самопожертвованіемъ, внушавшимъ ей мысль оправдать меня предъ лицомъ свта, и будьте свидтельницами того, что въ вашемъ присутствіи, не выходя изъ дому, я уничтожаю эту бумагу, — онъ поджегъ ее спичкой и положилъ на подонникъ, стоявшій на стол. — Всякая непріятность, которую, быть можетъ, мн придется перенести на себ, замтилъ онъ, ничто въ сравненіи съ необходимостію предохранить ея непорочное имя отъ заразительнаго соприкосновенія съ свтомъ. Смотрите же сюда! Мы обратили эту бумагу въ маленькую безвредную кучку пепла, и наша дорогая, восторженная Рахиль никогда и не узнаетъ о томъ, что мы сдлали! Ну, какъ же вы чувствуете себя теперь, мои неоцненные друзья, какъ вы себя чувствуете? Что до меня касается, то у меня на сердц такъ же легко и радостно, какъ и на сердц младенца.
Онъ озарилъ насъ своею прекрасною улыбкой и протянулъ одну руку тетушк, а другую мн. Я была до того растрогана его благороднымъ поступкомъ, что не могла говорить и закрыла глаза, и предавшись духовному самозабвенію, поднесла его руку къ своимъ губамъ. Онъ прошепталъ мн тихій, нжный упрекъ. О, восторгъ! чистый, неземной восторгъ, объявшій мою душу! Сама не помню, гд и на чемъ я сидла, углубившись въ свои собственныя возвышенныя чувства. Когда я открыла глаза, мн показалось, что я снова спустилась съ неба на землю. Въ комнат какого не было кром тетушки; онъ уже ушелъ!
На этомъ мст я желала бы остановиться; я желала бы закончить свое существованіе разказомъ о благородномъ поступк мистера Годфрея. Но, къ несчастію, непреклонный стимулъ, въ вид банковаго билета мистера Блека, осуждаетъ меня на долгое, долгое повствованіе. Печальныя открытія, которыя должны были обнаружиться въ понедльникъ, во время моего пребыванія въ Монтегю-Сквер, еще не пришли къ концу.
Оставшись вдвоемъ съ леди Вериндеръ, я естественно завела разговоръ о ея здоровь, осторожно намекая на необъяснимую заботливость, съ которою она старалась скрывать отъ своей дочери и нездоровье свое, а употребляемое противъ него лкарство.
Отвтъ тетушки чрезвычайно удивилъ меня.
— Друзилла, оказала она (если я забыла упомянуть, что меня зовутъ Друзиллой, то позвольте же исправить эту ошибку), — вы затрогиваете совершенно неумышленно, я уврена въ томъ, весьма грустный вопросъ.
Я немедленно встала со стула. Деликатность внушила мн одинъ исходъ изъ этого положенія: мн оставалось извиниться предъ тетушкой и затмъ уйдти. Но леди Вериндеръ остановила меня, и настояла на томъ, чтобъ я опять заняла свое мсто.
