Рука моя выпустила портьеру. Но не думайте, — о нтъ, не думайте, — чтобы страшно-затруднительное положеніе мое было главною мыслью въ моемъ ум! Братское участіе, принимаемое мною въ мистер Годфре, было такъ ревностно, что я даже не спросила себя: отчего бы онъ не въ концерт. Нтъ! Я думала лишь о словахъ, — поразительныхъ словахъ, — только что сорвавшихся у него съ устъ. Онъ сегодня же это сдлаетъ! Онъ сказалъ съ выраженіемъ грозной ршимости, что сдлаетъ это сегодня. Что же, — о! что такое онъ сдлаетъ! Нчто боле недостойное его чмъ то, что онъ уже сдлалъ? Не отступится ли онъ отъ самой вры? Не покинетъ ли онъ наше Материнское Общество? Не въ послдній ли разъ мы видли ангельскую улыбку его въ комитет? Не въ послдній ли разъ мы слышали его недоступное соперничеству краснорчіе въ Экстеръ-Галл? Я была до того взволнована при одной мысли о столь ужасныхъ превратностяхъ въ судьб такого человка, что, кажется, бросилась бы изъ своего тайника, именемъ всхъ дамскихъ комитетовъ въ Лондон умоляя его объясниться, какъ вдругъ услыхала въ комнат другой голосъ. Онъ проникъ за портьеру; онъ былъ громокъ, онъ былъ смлъ, онъ былъ лишенъ всякой женственной прелести. Голосъ Рахили Вериндеръ!
— Зачмъ вы сюда зашли, Годфрей? спросила она:- отчего вы не пошли въ библіотеку?
Онъ тихо засмялся и отвтилъ:
— Тамъ миссъ Клакъ.
— Клакъ въ библіотек!
Она тотчасъ же сла на оттоманку во второй гостиной и сказала:
— Вы совершенно правы, Годфрей. Лучше вамъ остаться здсь.
Мигъ тому назадъ я была въ лихорадочномъ жару, не зная на что ршиться. Теперь я стала холодна какъ ледъ и не ощущала ни малйшей нершимости. Посл того что я слышала, мн было невозможно показаться. Объ отступленіи, кром устья камина, и думать нечего. Впереди меня ожидало мученичество. Ради справедливости, не щадя себя, я безъ шороху расположила портьеру такъ, чтобы мн все было видно и слышно. И затмъ встртила мученія въ дух первобытныхъ христіанъ.
— Не садитесь на оттоманку, продолжала молодая леди, — принесите себ кресло, Годфрей. Я люблю, чтобы сидли противъ меня во время разговора.
Онъ взялъ ближайшее кресло, на низенькихъ ножкахъ. Оно было ему вовсе не по росту, довольно высокому. Я до сихъ поръ еще не видывала его ногъ въ такой невыгодной обстановк.
— Ну? продолжила она. — Что же вы имъ сказали?
— То самое, что вы мн говорили, милая Рахиль.
— Что мама не совсмъ здорова сегодня? И что я не хочу хать въ концертъ, оставивъ ее одну?
— Это самое. Вс жалли, что лишатся вашего присутствія въ концерт, но совершенно поняли васъ. Вс шлютъ вамъ поклонъ и выражаютъ утшительную надежду, что нездоровье леди Вериндеръ скоро пройдеть.
— А вы не думаете, что она опасна, Годфрей, нтъ?
— Далеко нтъ! Я вполн увренъ, что она совсмъ поправится въ нсколько дней.
— И мн то же думается. Сначала я немного боялась, но теперь и мн то же думается. Вы оказали мн большую любезность, извиняясь за меня предъ людьми, почти незнакомыми вамъ. Но что же вы сами-то не похали съ ними? Мн очень жаль, что и вы лишили себя удовольствія слушать музыку.
— Не говорите этого, Рахиль. Еслибы вы только знали, на сколько я счастливе — здсь, съ вами!
Онъ сложилъ руки и взглянулъ на нее. Онъ сидлъ въ такомъ положеніи, что ему для этого надо было повернуться въ мою сторону. Можно ли передать словами, какъ мн стало больно, когда я увидла въ лиц его именно то самое страстное выраженіе, которое такъ очаровывало меня, когда онъ ораторствовалъ на платформ Экстеръ-Галла въ пользу легіона неимущихъ собратьевъ.
— Трудно отвыкать отъ дурныхъ привычекъ, Годфрей. Но постарайтесь отвыкнуть отъ привычки говорить комплименты: вы мн доставите большое удовольствіе.
—
Говоря «безнадежная любовь», онъ близехонько придвинулъ кресло и взялъ ея руку. Настало минутное молчаніе. Онъ, волновавшій всхъ, безъ сомннія, взволновалъ и ее. Мн показалось, что я теперь поняла слова, сорвавшіяся у него, когда онъ былъ одинъ въ гостиной: «сегодня же сдлаю это». Увы! чувство строжайшаго прилачія едва ли бы помшало понять, что онъ теперь именно это и длаетъ.
— Вы разв забыли, Годфрей, нашъ уговоръ въ то время, когда мы была въ деревн? Мы уговорилась быть двоюродными — а только.
— Я нарушаю уговоръ всякій разъ, какъ съ вами вижусь, Рахиль.
— Такъ не видайтесь со мной.
— Что пользы! Я нарушаю уговоръ всякій разъ, какъ о васъ думаю. О, Рахиль! Съ какою добротой вы вчера еще говорила мн, что цните меня гораздо выше прежняго? Ужели безумно основать надежду на этихъ дорогахъ словахъ? Ужели безумно грезить, что настанетъ нкогда день, въ который сердце ваше смягчатся ко мн? Если я безумецъ, не разувряйте меня! Оставьте мн это заблужденіе. Надо хоть
