Лунный камень полностью

Голосъ его дрожалъ, и онъ закрылъ глаза блымъ платкомъ. Опять Экстеръ-Галлъ! Для дополненія параллели не доставало только слушателей, рукоплесканій и стакана воды. Даже ея ожесточенное сердце было тронуто. Я видла, какъ она склонилась немного поближе къ нему. Въ слдующихъ словахъ ея послышался небывалый тонъ участія.

— Точно ли вы уврены, Годфрей, что до такой степени любите меня?

— Увренъ ли! Вы знаете чмъ я былъ, Рахиль. Позвольте мн сказать вамъ что я теперь. Я потерялъ всякій интересъ въ жизни, кром васъ. Со мной произошло превращеніе, въ которомъ не могу дать себ отчета. Поврите ли? Моя дятельность по милосердію опротивла мн до невозможности; какъ только увижу дамскій комитетъ, радъ бжать на край свта! Если лтописи отступничества и представляютъ что-нибудь подобное этому заявленію, я замчу только, что въ огромномъ запас моей начитанности не встрчается такого случая.

Мн подумалось о Материнскомъ Обществ! Подумалось о надзор за воскресными подругами; подумалось и о другихъ обществахъ, слишкомъ многочисленныхъ для перечисленія, которыя вс до единаго держались этимъ человкомъ, какъ бы выстроенныя на крпкой битв. Мн подумалось о ратующихъ женскихъ комитетахъ, втягивавшихъ, такъ сказать, самое дыханіе жизненной дятельности сквозь ноздри мистера Годфрея, — того самаго мистера Годфрея, который только что обозвалъ ихъ доброе дло «противнымъ» и объявилъ, что радъ бжать на край свта когда находится въ ихъ обществ! Да послужитъ ободреніемъ настойчивости моихъ юныхъ подругъ, если я скажу, что это было сильное испытаніе даже при моей выдержк; но я смогла молча подавить свое правдивое негодованіе. Въ то же время, надо отдать себ справедливость, я не проронила на одного словечка изъ разговора. Первая вслдъ затмъ заговорила Рахиль.

— Вы кончили свою исповдь, сказала она:- не знаю, вылчитъ ли васъ отъ этой несчастной привязанности моя исповдь, если я покаюсь!

Онъ вздрогнулъ. Сознаюсь, я тоже вздрогнула. Онъ думалъ, и я тоже думала, что она собирается открыть ему тайну Луннаго камня.

— Думалось ли вамъ, глядя на меня, продолжала она, — что я несчастнйшая двушка въ свт? Можетъ ли быть большее несчастіе чмъ жить униженною въ собственномъ мнніи? Вотъ какова моя теперешняя жизнь.

— Милая Рахиль! Вамъ нтъ никакого основанія высказываться такимъ образомъ.

— Почему вы знаете, что нтъ основанія?

— Можно ли это спрашивать! знаю, — потому что знаю васъ. Ваше молчаніе на на-волосъ не понизило васъ во мнніи истинныхъ друзей. Пропажа драгоцннаго подарка въ день рожденія можетъ казаться странною; необъяснимая связь ваша съ этимъ проиошествіемъ можетъ казаться еще странне….

— Да вы объ Лунномъ камн говорите, Годфрей?

— Конечно, я думалъ, что вы заговорили….

— Вовсе я объ этомъ не заговаривала. Я могу слышать о пропаж Луннаго камня, — говори, кто хочетъ, — не чувствуя себя униженною въ собственномъ мнніи. Если тайна алмаза когда-нибудь выяснится, тогда станетъ извстно, что я приняла на себя страшную отвтственность; узнаютъ, что я обязалась сохранить несчастную тайну, — но тогда же станетъ ясне солнца въ полдень, что я не сдлала никакой низости! Вы не поняли меня, Годфрей! Моя вина, что я не такъ ясно выразилась. Во что бы то ни стало, я буду ясне. Предположимъ, что вы не любите меня. положимъ, вы любите другую?

— Да?

— Положимъ, вы узнали бы, что эта женщина вовсе не достойна васъ. Вполн убдились бы, что вамъ позорно и подумать о ней лишній разъ. Краснли бы отъ одной мысли жениться на такой особ.

— Да?

— И, положимъ, что наперекоръ всему, вы не могли бы вырвать ее изъ своего сердца. положимъ, что чувство, возбужденное ею (въ то время, когда вы еще врили въ нее), неодолимо. Положимъ, любовь, которую эта несчастная внушила вамъ… О, да никакими словами не выразить всего этого! Какъ заставить понять мущину, что чувство, производящее во мн омерзеніе къ самой себ, въ то же время чаруетъ меня? Это мое дыханіе жизни и вмст ядъ, убивающій меня! Уйдите! Надо съ ума сойдти, чтобы говорить такъ какъ я съ вами. Нтъ! не уходите, зачмъ уносить ложное впечатлніе. Надо сказать, что слдуетъ, въ свою защиту. Замтьте это! Онъ не знаетъ — онъ никогда не узнаетъ того, что я вамъ сказала. Я никогда съ нимъ не увижусь, — будь что будетъ, — никогда, никогда, никогда больше съ нимъ не увижусь! Не спрашивайте его имени! Не спрашивайте больше ничего! Перемнимъ разговоръ. Довольно ли вы сильны въ медицин, Годфрей, чтобы сказать мн, отчего это я точно задыхаюсь? Нтъ ли такого рода истерики, которая разражается словами вмсто слезъ? Ну, вотъ еще! Къ чему кто? Вамъ теперь легко справиться съ огорченіемъ, если только я причинила его вамъ. Неправда ли, вдь я теперь понизилась на свое настоящее мсто въ вашемъ мнніи? Не обращайте вниманія! Не жалйте меня! Уйдите, ради Бога!