Она вдругъ отвернулась, порывисто упада руками на спинку оттоманки, головой въ подушку, и зарыдала. Еще не успла я скандализоваться этимъ, какъ неожиданный поступокъ по стороны мистера Годфрея поразилъ меня ужасомъ. Поврятъ ли, что онъ упалъ на колна къ ея ногамъ? Торжественно объявляю, на
— Благородная душа!
Не боле того! Но онъ выговорилъ это однимъ изъ тхъ порывовъ, которые прославили его, какъ публичнаго оратора. Она сидла, — или какъ громомъ пораженная, или совсмъ очарованная, — ужь не знаю что именно, — не длая даже попытки отодвинуть его рукъ туда, гд имъ слдовало быть. Что касается меня, то мое чувство приличія было ошеломлено въ конецъ. Я такъ прискорбно колебалась относительно выбора перваго долга, — закрыть ли мн глаза или зажать уши, — что не сдлала вы того, ни другаго. Даже то обстоятельство, что я еще въ состояніи была поддерживать портьеру въ надлежащемъ положеніи, чтобы видть и слышать, я вполн приписываю подавленной истерик. Во время подавляемой истерики, — даже доктора согласны въ этомъ, — надо что-нибудь держать.
— Да, проговорилъ онъ, со всмъ очарованіемъ евангельскаго голоса и манеры:- вы благородная душа! Женщина, говорящая правду ради самой правды, женщина, готовая скорй пожертвовать своею гордостью нежели любящимъ ее честнымъ человкомъ, есть безцннйшее изъ всхъ сокровищъ. Если мужъ такой женщины добьется только ея уваженія и внимательности, онъ добьется достаточнаго для облагороженія всей его жизни. Вы говорили о вашемъ мст въ моемъ мнніи. Судите же каково это мсто, — если я на колняхъ умоляю васъ позволить мн взять на себя заботу объ излченіи вашего бднаго, истерзаннаго сердца. Рахиль! Почтите ли вы меня, осчастливите ли меня вашею рукой?
Къ этому времени я конечно ршилась бы заткнуть уши, еслибы Рахиль не поощрила меня оставить ихъ отверстыми, въ первый разъ въ жизни отвтовъ ему разумными словами.
— Годфрей! сказала она:- вы съ ума сходите!
— Нтъ, я никогда еще не говорилъ разумне, — въ вашихъ и своихъ интересахъ. Загляните на мигъ въ будущее. Слдуетъ ли жертвовать вашимъ счастіемъ человку, никогда не знавшему вашихъ чувствъ къ нему, съ которымъ вы ршились никогда не видаться? Не обязаны ли вы предъ самой собою забыть эту роковую привязанность? А разв можно найдти забвеніе въ той жизни, которую вы теперь ведете? Вы испытали эту жизнь и уже наскучили ею. Окружите себя интересами боле благородными чмъ свтскіе. Сердце, любящее, и чтящее васъ, домашній очагъ съ его мирными требованіями и веселыми обязанностями, кротко завладвающій вами изо дня въ день, — вотъ въ чемъ надо поискать утшенія, Рахиль! Я не прошу любви, — я довольствуюсь вашимъ уваженіемъ и вниманіемъ. Предоставьте прочее, съ довріемъ предоставьте, преданности вашего мужа и времени, исцляющему вс раны, не исключая и столь глубокихъ какъ ваши.
Она уже начала уступать. Каково же долженствовало быть ея воспитаніе! О, какъ не похоже на это поступила бы я на ея мст!
— Не соблазняйте меня, Годфрей, сказала она. — Я и такъ довольно несчастна, и безъ того довольно легкомысленна. Не соблазняйте меня стать еще несчастнй, еще легкомысленнй!
— Одинъ вопросъ, Рахиль. Можетъ быть, я лично вамъ не нравлюсь?
— Мн! Вы мн всегда нравились, а посл того, что вы сейчасъ говорили мн, я въ самомъ дл была бы безчувственною, еслибы не уважала васъ и не любовалась вами.
— Многихъ ли вы знаете женъ, милая Рахиль, которыя уважаютъ своихъ мужей и любуются ими? А все-таки он съ своими мужьями живутъ очень ладно. Много ли невстъ идетъ къ алтарю съ такимъ чистымъ сердцемъ, что его можно было бы вполн раскрыть предъ тми, которые ведутъ ихъ? А все жь оно не дурно кончается — такъ или иначе, брачная жизнь идетъ себ ни шатко, ни валко. Дло въ томъ, что женщинъ, ищущихъ въ брак убжища, гораздо больше чмъ он добровольно сознаются; а сверхъ того он находятъ, что бракъ оправдалъ ихъ довріе къ нему. Посмотрите же еще разъ на свое положеніе. Въ вашемъ возраст, съ вашими достоинствами, можно ли обречь себя на безбрачіе? Поврьте моему званію свта, нтъ ничего невозможне. Все дло во времени. Вы выйдете за кого-нибудь чрезъ нсколько лтъ. Почему же не выйдти и за того, кто теперь у вашихъ ногъ и цнитъ ваше уваженіе, ваше одобреніе, выше любви всхъ женщинъ земнаго шара.
— Осторожне, Годфрей! Вы возбуждаете во мн мысли, которыя до сихъ поръ не приходили мн въ голову. Вы заманиваете меня новою надеждой въ то время, когда предо мною нтъ боле надеждъ. Повторяю вамъ, я настолько несчастна, настолько безнадежна, что, скажите вы еще слово, я, пожалуй, приму ваши условія. Пользуйтесь предостереженіемъ и уходите!
— Я не встану съ колнъ, пока вы не скажете: да!
— Если я скажу: да, мы оба раскаемся, когда уже будетъ поздно.
— Оба мы благословимъ тотъ день, въ который я настоялъ на своемъ, а вы уступили.
— Чувствуете ли вы то довріе, которое высказываете?
