Знакомыя мн буквы доказывали, что шлафрокъ мой. Я перевелъ взглядъ повыше: вонъ солнце, вонъ блестятъ воды залива, вонъ старикъ Бетереджъ все ближе да ближе подходитъ ко мн. Я опять взглянулъ на буквы. Мое имя. Явная улика — собственное мое имя.
«Если время, трудъ и деньги могутъ сдлать, воръ, похитившій Лунный камень, будетъ у меня въ рукахъ», вотъ слова, съ которыми я выхалъ изъ Лондона: я проникъ въ тайну, которая скрывалась въ зыбучихъ пескахъ отъ всхъ живущихъ, а неопровержимое доказательство, пятно отъ краски, убдило меня, что я-то самъ и есть этотъ воръ.
О собственныхъ ощущеніяхъ ничего не могу сказать.
Мн помнится, что нанесенный мн ударъ совершенно лишилъ меня способности мыслить и чувствовать. Я, конечно, не сознавалъ что со мной длается, когда ко мн подошелъ Бетереджъ, такъ какъ, по свидтельству его, на вопросъ: въ чемъ дло, я засмялся, и передавъ ему шлафрокъ, сказалъ, чтобъ онъ самъ разобралъ загадку.
У меня не осталось ни малйшаго воспоминанія о томъ, что было говорено между нами на берегу. Первая мстность, въ которой я снова ясно припоминаю себя, — ельникъ. Я вмст съ Бетереджемъ иду назадъ, къ дому; Бетереджъ сообщаетъ мн, что взглядъ мой прояснится, и его взглядъ тоже прояснится, когда мы хватимъ по стаканчику грогу.
Сцена перемняется, вмсто ельника — маленькая комнатка у Бетереджа. Мое ршеніе не входить въ Рахилинъ домъ забыто. Я съ благодарностью ощущаю прохладу, тнь и тишину комнаты: пью грогъ (вовсе невдомая мн роскошь въ такое время дня), а добрый старый другъ мой подливаетъ въ него студеной, какъ ледъ холодной воды. При другой обстановк напитокъ этотъ просто ошеломилъ бы меня. На этотъ разъ онъ возбуждаетъ мои нервы. «Взглядъ мой начинаетъ проясняться», какъ предсказывалъ Бетереджъ; и у самого Бетереджа тоже «проясняется взглядъ».
Картина, въ которой я изображаю себя, пожалуй, покажется весьма странною, чтобы не сказать больше. Къ чему прибгаю я на первыхъ порахъ въ такомъ положеніи, которое, полагаю, можно назвать безпримрнымъ? Удаляюсь ли я отъ всякаго общенія съ людьми? Напрягаю ли умъ свой къ изслдованію отвратительной несообразности, которая тмъ не мене изобличаетъ меня съ силою неопровержимаго факта? Спшу ли я съ первымъ поздомъ въ Лондонъ, чтобы посовтоваться съ высокосвдущими людьми и немедленно поднять на ноги сыскное слдствіе? Нтъ. Я принимаю предложенное мн убжище въ томъ дом, куда войдти считалъ для себя униженіемъ, и сижу, прихлебывая водку съ водой, въ обществ стараго слуги, въ десять часовъ утра. Такого ли поступка слдовало ждать отъ человка, поставленнаго въ мое ужасное положеніе? Я могу дать лишь одинъ отвтъ: мн было неазъяснимо отрадно видть предъ собой родное лицо старика Бетереджа, а приготовленный старикомъ Бетереджемъ грогъ такъ помогъ мн, какъ едва ли помогло бы что-нибудь иное при полномъ упадк силъ тлесныхъ и нравственныхъ, которому я подвергся. Вотъ единственное мое оправданіе, и затмъ мн остается лишь удивляться неизмнному соблюденію собственнаго достоинства и строго-логичной послдовательности поведенія во всхъ случайностяхъ жизни отъ колыбели до могилы, которыми обладаетъ мой читатель или читательница.
— Ну, мистеръ Франклинъ, по крайней мр въ одномъ нельзя сомнваться, оказалъ Бетереджъ, бросая шлафрокъ предъ нами на столъ и указывая на него пальцемъ, точно это было живое существо, которое могло его слышать:- начать съ того, что
Я вовсе не съ такой утшительной точки зрнія смотрлъ на это дло.
— Я не мене васъ обртаюсь въ невдніи, точно ли я похитилъ алмазъ, сказалъ я:- но вотъ что свидтельствуетъ противъ меня! Пятно на шлафрок, имя на шлафрок — это факты.
Бетереджъ подвидъ со стола мой стаканъ и убдительно сунулъ его мн въ руку.
— Факты? повторилъ онъ: — хватите еще капельку грогу, мистеръ Франклинъ, а вы отршитесь отъ слабости врить фактамъ! Подтасовка, сэръ! продолжилъ онъ, таинственно понизивъ голосъ:- вотъ какъ я объясняю эту загадку. Гд-нибудь да подтасовано, — и вамъ съ вами слдуетъ разыскать это. Не было ли еще чего въ жестяномъ ящик, когда вы опускали туда руку?
Вопросъ этотъ мигомъ напомнилъ мн о письм, которое лежало у меня въ карман. Я досталъ его и развернулъ. Оно было въ нсколько страницъ убористаго почерка. Я съ нетерпніемъ взглянулъ на подпись въконц его: «Розанна Сперманъ».
Какъ только я прочелъ это имя, внезапное воспоминаніе освтило мой умъ, а при свт его возникло внезапное подозрніе.
— Постойте! воскликнулъ я:- вдь Розанна Сперманъ поступала къ тетушк изъ исправительнаго пріюта? Розанна Сперманъ была когда-то воровкой?
— Безспорно, мистеръ Франклинъ. Что же изъ этого, съ вашего позволенія?
— Что изъ этого? Почемъ же мы знаемъ, наконецъ, что кто не она украла алмазъ? Почемъ мы знаемъ, что она не могла умышленно выпачкать мой шлафрокъ въ краск…?
Бетереджъ прервалъ мою рчь, положивъ мн руку на плечо:
— Вы оправдаетесь, мистеръ Франклинъ, это не подлежитъ сомннію. Но я надюсь, что вы оправдаетесь не
