«Въ этомъ не было важности; нтъ ея, и теперь. Въ пятницу поутру, задолго до прізда пристава Коффа, новый шлафрокъ, — для пополненія вашего гардероба на мсто взятаго мною, — былъ сшитъ, вымытъ, высушенъ, выглаженъ, перемченъ, сложенъ точь-въ-точь какъ прачка складывала блье, а положенъ къ вамъ въ комодъ. Нечего было бояться (въ случа осмотра блья по всему дому), что новизна шлафрока обличитъ меня. Когда вы пріхали въ вашъ домъ, ваше блье было только-что куплено, — вроятно по случаю возвращенія домой изъ-за границы.
«Вслдъ затмъ прибылъ приставъ Коффъ, и каково же было мое удивленіе, когда я услыхала то, что
«Я считала васъ виновнымъ (какъ я призналась уже) скоре потому, что мн хотлось этого. И вотъ приставъ совершенно инымъ путемъ пришелъ къ одинаковому со мной выводу! И платье, единственная улика противъ васъ, въ моихъ рукахъ! И ни одна живая душа, даже вы сами, не знаетъ этого! Я боюсь передавать вамъ, что я почувствовала, вспомнивъ эти обстоятельства, — вы посл того возненавидла бы опять обо мн.»
На этомъ мст Бетереджъ взглянулъ на меня чрезъ письмо.
— До сихъ поръ ни малйшаго проблеска, мистеръ Франклинъ! проговорилъ старикъ, снимая тяжелыя очки въ черепаховомъ станк и слегка отодвигая отъ себя признаніе Розанны Сперманъ; — не пришли ли вы къ какому-нибудь заключенію, сэръ, пока я читалъ?
— Сперва докончите письмо, Бетереджъ, можетъ-быть, въ конц найдется нчто бросающее свтъ. Посл того я скажу вамъ словечка два.
— Очень хорошо, сэръ. Я только дамъ отдохнуть глазамъ и потомъ буду продолжить. А пока, мистеръ Франклинъ, я не тороплю васъ; но не потрудитесь ли сказать мн хоть одномъ словечкомъ, видите ли вы, какъ вамъ выбраться изъ этой ужасной каши?
— Вижу только, что мн надо выбраться отсюда опять въ Лондонъ, сказалъ я, — и посовтоваться съ мистеромъ Броффомъ. Если онъ не поможетъ мн…
— Да, сэръ?
— И если приставъ не выйдетъ изъ своего уединенія въ Доркинг….
— Не выйдетъ, мистеръ Франклинъ!
— Въ такомъ случа, Бетереджъ, — на сколько я понимаю теперь, — я истощилъ вс свои средства. Посл мистера Броффа и пристава я не знаю никого, кто бы могъ провести мн хоть малйшую пользу.
Между тмъ какъ я говорилъ, кто-то постучался въ дверь. Бетереджъ, повидимому, былъ столько же удивленъ какъ и раздосадовавъ этою помхой.
— Войдите, раздражительно крикнулъ онъ, — кто тамъ такой!
Дверь отворилась, и къ намъ тихонько вошелъ человкъ такой замчательной наружности, какой мн еще не случалось видать. Судя по его стану и тлодвиженіямъ, онъ былъ еще молодъ. Судя по его лицу, если сравнитъ его съ Бетереджемъ, онъ казался старе послдняго. Цвтъ его лица былъ цыгански смуглъ; исхудалыя щеки вдались глубокими впадинами, надъ которыми скулы выдавались навсомъ. Носъ у него былъ той изящной формы, что такъ часто встрчается у древнихъ народовъ Востока и которую такъ рдко приходится видть у новйшихъ племенъ Запада. Лобъ его поднимался высоко и прямо отъ бровей, съ безчисленнымъ множествомъ морщинъ и складочекъ. Въ этомъ странномъ лиц еще странне были глаза: нжно-каріе, задумчивые и грустные, глубоко впалые глаза эти смотрли на васъ и (по крайней мр такъ было со мной) произвольно завладвали вашимъ вниманіемъ. Прибавьте къ этому массу густыхъ, низко-курчавыхъ волосъ, которые по какой-то прихоти природы посдли удивительно причудливо и только мстами. На маковк они еще сохраняли свой природный цвтъ воронова крыла. Отъ висковъ же вокругъ головы, — безъ малйшаго перехода просди для умаленія противоположности, — она совершенно поблла. Граница двухъ цвтовъ не представляла никакой правильности. Въ одномъ мст блые волосы взбгали въ чернь, въ другомъ черные ниспадали въ сдину. Я смотрлъ на этого человка съ любопытствомъ, котораго, стыдно сознаться, никакъ не могъ преодолть. Нжно-каріе глаза его кротко размнялись со мной взглядомъ, а онъ встртилъ невольную грубость моего взгляда извиненіемъ, котораго я, по совсти, вовсе не заслуживалъ.
— Прошу прощенія, сказалъ онъ, — я никакъ не думалъ, что мистеръ Бетереджъ занятъ.
Онъ вынулъ изъ кармана ластъ бумага и подалъ его Бетереджу.
— Списокъ на будущую недлю, проговорилъ онъ. Глаза его лишь на одинъ мигъ остановилась на мн, а затмъ онъ такъ же тихо вышедъ изъ комнаты, какъ и вошелъ.
— Кто это? спросилъ я.
— Помощникъ мистера Канди, сказалъ Бетереджъ; — кстати, мистеръ Франклинъ, вамъ жаль будетъ слышать, что маленькій докторъ до сихъ поръ еще не оправился отъ болзни, которую охватилъ, возвращаясь домой съ обда въ день рожденія. Здоровье его такъ себ; но памяти онъ вовсе лишился во время горячки, и съ тхъ поръ отъ нея осталась одни обрывки. Вся практика пала на помощника. Да ея теперь и немного, кром бдныхъ.
— Вы, кажется, не любите его, Бетереджъ?
— Его никто не любитъ, сэръ.
— Отчего жь онъ такъ непопуляренъ?
