Выйдя из комнаты мисс Рэчел, я на минуту задержалась на лестничной площадке проверить, не задела ли краску своей юбкой. За этим занятием меня застала проходившая мимо Пенелопа Беттередж (единственная из женщин, с кем у меня сложились хорошие отношения).
«Можешь не волноваться, Розанна, – сказала она. – Краска на двери мисс Рэчел уже несколько часов как высохла. Если бы мистер Сигрэв не выставил у наших спален часового, я бы это ему тоже сказала. Не знаю, как тебя, а меня в жизни еще никто так не оскорблял!»
Пенелопа – девушка с характером. Я ее успокоила и вернула разговор к вопросу о времени, когда высохла краска.
«Откуда ты это знаешь?» – спросила я.
«Вчера я все утро провела с мисс Рэчел и мистером Фрэнклином, – ответила Пенелопа. – Смешивала краски, пока они заканчивали дверь. Я сама слышала, как мисс Рэчел спросила, высохнет ли краска до вечера, чтобы роспись можно было показать гостям. Мистер Фрэнклин покачал головой и сказал, что краска будет сохнуть еще двенадцать часов. Когда они, наконец, ушли, было уже три часа пополудни. Как у вас с арифметикой, Розанна? Мои подсчеты говорят, что дверь высохла к трем часам утра».
«Кто-нибудь из женщин поднимался вчера вечером посмотреть на роспись? – спросила я. – Я, кажется, слышала, как мисс Рэчел предупреждала их не подходить близко к двери».
«Никто из гостей не смазал краску, – ответила Пенелопа. – Я уложила мисс Рэчел спать в двенадцать вечера и видела дверь – с ней было все в порядке».
«Пенелопа, не следует ли рассказать об этом мистеру Сигрэву?»
«Я ни за что на свете не стану ему помогать!»
Она пошла заниматься своей работой, а я – своей.
И работа моя, сэр, заключалась в том, чтобы застелить вашу постель и навести порядок в вашей комнате, – мой самый счастливый час за весь день. Я целовала подушку, на которой ночью покоилась ваша голова. Кто бы ни складывал вашу одежду после меня, никто не сделает этого с такой же бережностью, как я. На пустяковинах в вашем несессере не осталось ни пылинки. Как и на меня, вы не обращали на эти мелочи никакого внимания. Простите, я забылась. Я потороплюсь и продолжу.
Итак, в тот день утром я пришла убирать вашу комнату. Свою ночную рубашку вы как сняли, так и бросили на кровати. Я взяла ее, чтобы сложить, и тут увидела пятно такой же краски, как на двери мисс Рэчел!
Находка настолько меня озадачила, что я выбежала с рубашкой в руках на заднюю лестницу и заперлась в своей спальне, чтобы как следует рассмотреть ее там, где никто не помешает.
Отдышавшись, я подумала, не поговорить ли с Пенелопой, но потом сказала себе: это доказательство, что он был в гостиной мисс Рэчел между двенадцатью и тремя часами ночи!
Я не буду писать, какое подозрение первым пришло мне в голову при виде этой улики. Вы только рассердитесь и чего доброго порвете мое письмо, не дочитав до конца.
Позвольте ограничиться только следующим: поразмыслив в меру своих способностей, я решила, что мое подозрение необоснованно, и я объясню почему. Если бы вы побывали в гостиной мисс Рэчел с ее позволения в такой поздний час (и непонятно почему забыли о свежеокрашенной двери), то уж она бы вас просто так не отпустила, она бы ни за что не позволила унести с собой такую изобличающую ее улику. Честно говоря, я не была уверена, что до конца развеяла собственные подозрения. Не забывайте о моем признании в ревности к мисс Рэчел. И постарайтесь понять, что ревность к ней немного примешивалась ко всем моим действиям. Дело кончилось тем, что я решила оставить вашу ночную рубашку у себя, выждать некоторое время и посмотреть, как ей можно воспользоваться. В это время, прошу учесть, мне и в голову не приходило, что алмаз могли украсть вы».
В этом месте я оторвался от письма во второй раз.
Те части исповеди бедной женщины, что касались меня, я прочитал с непритворным удивлением и, честно скажу, искренним состраданием. Я по-настоящему пожалел о том, что прежде, чем прочитать хоть строчку ее письма, бездумно очернял ее память. Однако добравшись до последнего места, я почувствовал, как мой разум все больше ожесточается против Розанны Спирман.
– Дальше читайте сами, – предложил я, протягивая письмо Беттереджу. – Если найдете нечто, требующее моего внимания, можете потом передать.
– Я вас понимаю, мистер Фрэнклин, – ответил он. – То, что вы сказали, вполне естественно. Боже, помоги нам всем, – добавил он, понизив голос. – Но то, что пишет она, тоже вполне естественно.
Остаток письма скопирован с находящегося у меня оригинала:
«Решив оставить у себя ночную рубашку и еще не зная, какую пользу она может принести моей любви или моей мести (их трудно было разделить), я должна была как-то сохранить ее, не выдав себя.
Оставался только один способ – сшить точно такую же рубашку до субботы, когда прачка привезет в дом выстиранное белье.
