Подозреваю, что мой собственный портрет, каким я его здесь рисую, выглядит по меньшей мере странно. Попав в беспрецедентную ситуацию, что я предпринял первым делом? Изолировал себя от общества? Занял свой ум анализом чудовищной несообразности, которую в то же время невозможно отрицать как факт? Поспешил вернуться в Лондон первым же поездом, чтобы оповестить власти и немедленно начать расследование? Нет. Я согласился зайти в дом, куда ради сохранения собственного достоинства поклялся не ступать ногой, и сидел, потягивая ром с водой в десять часов утра в компании старого слуги. Разве такого поведения можно ожидать от человека, оказавшегося в моем ужасном положении? Могу лишь сказать, что вид старого знакомого лица Беттереджа несказанно меня успокоил, а приготовленный стариком грог помог мне в моем состоянии физической и умственной прострации лучше любого лекарства. Других объяснений у меня нет, и я могу лишь восхищаться читателями этих строк, если они в любом критическом положении от колыбели до могилы неизменно сохраняют достоинство и логическую последовательность поступков.
– С уверенностью можно утверждать лишь одно, мистер Фрэнклин, – сказал Беттередж, бросив ночную рубашку между нами на стол и ткнув в нее пальцем, словно она была живым существом, способным нас слышать. – Она лжет.
Его оптимизм не отвечал тому, что я ощущал в душе.
– Как и вы, я не ведал, кто взял алмаз, – сказал я, – но улики говорят против меня! Краска на рубашке и мои инициалы – реальные факты.
Беттередж взял мой стакан и вложил его мне в руку, точно веский довод.
– Факты? – переспросил он. – Выпейте еще грогу, мистер Фрэнклин, и вы преодолеете пристрастие к вере в факты! Это дело нечистое, – продолжал он, заговорщицки понизив голос. – Вот как я смотрю на эту загадку. Что-то здесь не так, и мы с вами должны выяснить, что именно. В коробке больше ничего не нашлось?
Вопрос немедленно заставил меня вспомнить о лежащем в кармане письме. Я достал и открыл его. Оно состояло из множества страниц, исписанных мелким почерком. Я нетерпеливо заглянул в конец письма, на подпись. Розанна Спирман.
При виде ее имени в моей голове вдруг вспыхнуло воспоминание, высветившее новое неожиданное подозрение.
– Стойте! – воскликнул я. – Розанна Спирман попала к моей тете из исправительного дома, не так ли? Розанна Спирман раньше была воровкой?
– Этого никто не отрицает, мистер Фрэнклин. И что с того?
– Что с того? Откуда нам знать, что это не она украла алмаз? И не она умышленно испачкала мою рубашку краской?
Беттередж положил мне руку на плечо и заставил замолчать, прежде чем я успел наговорить лишнего.
– Вы будете оправданы, мистер Фрэнклин, в этом я не сомневаюсь. Однако, надеюсь, не таким путем. Прочитайте письмо, сэр. Из уважения к памяти бедной девушки, прочитайте сначала письмо.
Серьезность его тона граничила с дружеским упреком.
– Вы сами сможете судить, что в нем написано. Я зачитаю его вслух, – сказал я.
И начал читать:
– «Сэр, я должна вам кое в чем признаться. Даже признание, приносящее много боли, можно сделать всего в нескольких словах. Для моего достаточно трех – я вас люблю».
Я выронил письмо и посмотрел на Беттереджа.
– Боже праведный, – вырвалось у меня, – что это значит?
Старик как будто отшатнулся от моего вопроса.
– Сегодняшним утром вы беседовали с Люси-Хромушей наедине, – напомнил он. – Она что-нибудь говорила о Розанне Спирман?
– Даже имени ее не упомянула.
– Возвращайтесь к письму, мистер Фрэнклин. Я вам прямо скажу: после всего, что вы уже пережили, мне не хватает духа причинять вам новые огорчения. Пусть она говорит сама за себя, сэр. И не забывайте пить грог. Для вашего же блага – не забывайте пить грог.
Я стал читать дальше.
«Мне было бы крайне постыдно сознаться в этом, читай вы письмо, пока я была жива. Но когда вы его найдете, меня уже не будет на свете. Вот что придает мне смелости. В напоминание обо мне не останется даже могилы. Я могу рассказать правду, потому что после написания этих строк меня навсегда укроют Зыбучие пески.
Помимо письма вы найдете в моем тайнике вашу ночную рубашку с пятном краски. Вы будете недоумевать, почему я ее спрятала. И почему ничего не сказала об этом при жизни. У меня есть лишь одно оправдание. Я все это делала, потому что любила вас.
Не буду надоедать вам рассказами о себе и о том, как я жила до вашего появления в доме миледи. Леди Вериндер взяла меня к себе из исправительного дома. Туда я попала из тюрьмы. В тюрьму меня посадили за воровство. Моя мать стала уличной женщиной, когда я была еще маленькой девочкой. Она оказалась на улице, потому что господин, который был моим отцом, бросил ее. История самая обычная, рассказывать ее подробно нет нужды. О таком часто пишут в газетах.
Леди Вериндер была ко мне очень добра, мистер Беттередж тоже был ко мне очень добр. Они да еще начальница исправительного дома – единственные добрые люди, кого я повстречала на своем жизненном пути. Я могла бы худо-бедно жить на своем месте, пока не появились вы. Я вас не виню, сэр. Я сама во всем виновата.
