– Не правильнее ли будет сказать, что она сошла с ума, потому что родилась некрасивой и работает служанкой? Любовь к такому джентльмену, как мистер Фрэнклин Блэк с его манерами и наружностью, не выглядит в моих глазах таким уж безумством. Тем не менее я рад, что дело прояснилось, – разум всегда чувствует облегчение, когда наступает ясность. Секрет я не выдам, мистер Беттередж. Я предпочитаю снисходительно относиться к человеческим слабостям, вот только род моей деятельности редко предоставляет шанс для подобной добродетели. Вы полагаете, мистер Фрэнклин Блэк не подозревает, что девушка в него влюблена? Ах! Он бы это быстро заметил, будь она красива. Некрасивым женщинам тяжело живется на этом свете, будем надеяться, что им воздастся на том. А сад у вас красивый, и лужайка ухоженная. Сами посудите, насколько лучше цветы выглядят в окружении травы, чем гальки. Нет, благодарю вас, я не приму розу в подарок. У меня сердце сжимается, когда их отрывают от стебля. Как сжимается оно у вас, когда вы замечаете какой-нибудь непорядок в людской. Вы заметили что-либо необычное в поведении слуг с тех пор, как обнаружилась пропажа алмаза?
До этого момента мы с сержантом Кафом неплохо ладили. Однако коварство, с которым он подбросил последний вопрос, заставило меня насторожиться. Проще говоря, мне не улыбалось помогать следствию, если оно (прикинувшись притаившейся в траве змеей) пыталось пролезть в дружную среду слуг не мытьем, так катанием.
– Я ничего не заметил, – сказал я, – за исключением того, что мы все потеряли голову, включая меня самого.
– О-о, и это все, что у вас нашлось сказать мне?
– Это все, – ответил я с хладнокровным (я себе льстил) самообладанием.
Мрачный взгляд сержанта Каффа ощупал мое лицо.
– Мистер Беттередж, вы не возражаете, если я пожму вам руку? Вы мне чрезвычайно нравитесь.
(Почему он выбрал для комплимента именно тот момент, когда я решил его обмануть? Уму непостижимо! Я слегка возгордился. Я действительно был горд, что оказался крепким орешком для знаменитого Каффа!)
Мы вернулись в дом. Сержант попросил выделить ему комнату и присылать туда слуг (только тех, кто занят в доме) по очереди и рангу, начиная с самых старших.
Я провел сержанта в свою каморку и одного за другим начал вызывать слуг в переднюю. Розанна Спирман пришла вместе с другими, ничем не выделяясь. Она не уступала в сообразительности сыщику. Подозреваю, что Розанна успела подслушать наш с ним разговор о слугах до того, как он ее обнаружил. В любом случае служанка явилась с таким видом, будто и слыхом не слыхивала ни о каких кустах.
Я отправлял их на допрос по одному, как меня просили. Первой в храм Фемиды, мою каморку, отправилась повариха. Она недолго там задержалась и заявила на выходе: «Сержант Кафф имеет кислый вид, но ведет себя как истинный джентльмен». После нее туда вошла личная горничная миледи. Она задержалась внутри намного дольше. А выйдя, объявила: «Если сержант Кафф не верит порядочной женщине, то пусть хотя бы держит свое мнение при себе!» Следующей была Пенелопа. В комнате моя дочь пробыла всего одну-две минуты. Выйдя, доложила: «Сержант Кафф заслуживает всяческого сожаления. Очевидно, в молодости ему страшно не повезло в любви, папочка». После Пенелопы настал черед первой горничной. Как и личная горничная миледи, она долго не выходила. С порога выпалила: «Я поступала на службу миледи не для того, мистер Беттередж, чтобы мне в лицо высказывал подозрения какой-то полицейский». Настал черед Розанны Спирман. Она провела в комнате больше времени, чем все остальные. На выходе никаких комментариев, гробовое молчание, губы серые, как пепел. После Розанны вошел лакей Самюэль. Через пару минут появился обратно со словами: «Тот, кто натирает ваксой сапоги сержанта Каффа, бессовестный человек». Последней в комнату вошла посудомойка Нанси. Через минуту или две вышла и сказала: «Сержант Кафф очень добр и не смеется, мистер Беттередж, над бедными работящими девушками».
Явившись в храм Фемиды после окончания допроса, чтобы узнать, нет ли новых распоряжений, я застал сержанта за прежним делом – глядя в окно, он насвистывал себе под нос «Последнюю розу лета».
– Что-нибудь открылось, сэр?
– Если Розанна Спирман попросит отгул, – сказал сержант, – отпустите ее, но сначала сообщите мне.
Не стоило мне молоть языком о Розанне и мистере Фрэнклине! Яснее ясного: несчастная девушка, как я ни старался этому помешать, все же навлекла на себя подозрения сержанта Каффа.
– Надеюсь, вы не думаете, что Розанна замешана в пропаже алмаза? – отважился спросить я.
Уголки рта сержанта меланхолично покривились. Он внимательно посмотрел мне в лицо, как давеча в саду.
– Пожалуй, лучше ничего не говорить, мистер Беттередж. А то еще потеряете голову во второй раз.
Я засомневался, таким уж ли крепким орешком оказался для знаменитого Каффа. Облегчение принес стук в дверь – повариха прибыла сообщить: Розанна Спирман действительно просила разрешения взять отгул и все по той же причине – головная боль и необходимость подышать свежим воздухом. По знаку сержанта я сказал «да».
