Все что случилось с мистером Годфреем в Нортумберландской улице, — повторилось теперь и с мистером Локером на площади Альфреда. Опять человек почтенной наружности отворил дверь и провел посетителя наверх, в отдаленную гостиную. Там точно также на столе лежали разукрашенная индийская рукопись: мистер Локер, как и мистер Годфрей, с величайшим вниманием стал рассматривать это прекрасное произведение индийского искусства, как вдруг посреди своих наблюдений он внезапно почувствовал, что голая, темно-бурая рука обвала его шею. Ему завязали глаза, заткнули рот, повалили на пол, и обыскав донага, наконец оставили одного. В этом положении оставался он долее нежели мистер Годфрей; но дело кончилось тою же развязкой: появлением хозяев дома, которые, подозревая что-то недоброе, пошли посмотреть, не случилось ли чего наверху. Показания их, сделанные мистеру Локеру, ничем не рознились от показаний, которые получил мистер Годфрей от хозяев в Нортумберландской улице. Как те, так и другие обмануты были весьма правдоподобною выдумкой и туго набитым кошельком почтенного незнакомца, который объявил, что хлопочет для своих иностранных друзей. Одно только различие замечено было между этими двумя происшествиями, после того как вещи выброшенные из карманов мистера Локера подобраны были с полу. Его часы и кошелек были целы, но (менее счастливый, нежели мистер Годфрей) он не досчитался одной из находившихся при нем бумаг. Это была квитанция на получение очень ценной вещи, которую мистер Локер отдал в этот день на сбережение своим банкирам. Документ этот не мог служить чьим-либо воровским целям, так как в расписке упомянуто было, что драгоценность имеет быть возвращена только по личному востребованию самого владельца. Как только мистер Локер опомнился от ужаса, он поспешил в банк, в том предположении, что воры, обокравшие его, по неведению своему предъявят расписку в контору банка. Однако ни тогда, ни после они и не появлялись там. Их почтенный английский друг (по мнению банкиров), вероятно, рассмотрел квитанцию, прежде чем они вздумали воспользоваться ею, и успел вовремя предостеречь их.
Об этих двух злодеяниях известили полицию, и, как видно, необходимые розыски приняты были ею с большою энергией. Лица, облеченные властью, придерживались того мнения, что воры приступили к делу с весьма недостаточными сведениями. Они не знали даже, доверил ли мистер Локер выдачу своей драгоценности другому лицу или нет, а бедный, учтивый мистер Годфрей поплатился за свой случайный разговор с ним. Прибавлю к этому, что мистер Годфрей не был на нашем вечернем митинге по тому случаю, что был приглашен на совещание властей, а затем, разъяснив все необходимые обстоятельства этого дела, я стану продолжать менее интересный рассказ моих личных впечатлений в Монтегю-Сквере.
Во вторник я пришла к тетушке в назначенный мне час. Справка с дневником показывает, что день этот был наполнен весьма разнообразными событиями, из которых одни возбудили мое глубокое сожаление, а другие сердечную благодарность.
Дорогая тетушка Вериндер приняла меня с свойственным ей радушием и лаской. Но минуту спустя я заметила, что она чем-то встревожена и ежеминутно устремляет беспокойные взгляды на свою дочь. Я всегда удивлялась сама, что такая с виду ничтожная личность, как Рэйчел происходить от таких знаменитых родителей как сэр Джон и леди Вериндер. Но на этот раз она не только удивили меня, но окончательно поразила. Грустно мне было заметить в разговорах и манере ее отсутствие воякой женской сдержанности. В поступках ее проглядывала какая-то лихорадочная возбужденность; она особенно громко смеялась и во все время завтрака была предосудительно прихотлива и расточительна в пище и питье.
Не посвященная еще в тайны этой печальной истории, я уже глубоко сочувствовала ее бедной матери.
По окончании завтрака тетушка обратилась к своей дочери.
— Не забывай, Рэйчел, что доктор предписал тебе после стола некоторое отдохновение за книгой.
— Я пойду в библиотеку, мамаша, — отвечала она. — Но если приедет Годфрей, то не забудьте уведомить меня об этом. Я горю нетерпением узнать что-нибудь об исходе его приключений в Нортумберландской улице. Она поцеловала свою мать в лоб, и повернувшись ко мне, небрежно прибавила, — Прощайте, Клак!
