Лунный камень полностью

— Что сделал я, — воскликнул он с глубоким чувством, — чтобы заслужить ваше участие? Дорогая тетушка! дорогая мисс Клак! Меня просто приняли за какого-то другого человека и ничего более как завязали мне глаза, зажали рот и плашмя бросили меня на весьма тонкий коврик, разостланный на очень жестком полу. Подумайте же однако, насколько положение мое могло бы быть хуже! Меня могли бы убить; меня могли бы обокрасть. В сущности, что же я потерял? Я на время лишен был силы своих мускулов, которую закон не признает за собственность; следовательно, в буквальном смысле слова, я ничего не потерял. Если бы мне предоставили свободу действий, то я, конечно, умолчал бы о своем приключении — так как я избегаю вообще шума и огласки. Но мистер Локер опубликовал нанесенное ему оскорбление, вследствие чего и мое приключение сделалось известным. Я до тех пор не перестану служить темой для газетных статей, пока предмет этот не прискучит благосклонной публике. Признаться сказать, мне самому ужасно надоела эта история! Очень бы желал, чтоб она поскорее надоела и благосклонной публике! А как поживает дорогая Рэйчел? Все еще наслаждается лондонскими увеселениями? Весьма рад за нее. Взываю теперь к вашей снисходительности, масс Клак. Мне весьма грустно, что я вынужден был на такой долгий срок покинуть дела комитета и моих дорогих благотворительных дам. Надеюсь однако, что не далее как на будущей неделе я найду возможность посетить Общество Детской Одежды. Успешно ли шли дела на вчерашнем митинге? Какие надежды высказал совет относительно будущего? Велик ли сделанный вами запас брюк?

Божественная прелесть его улыбки делала извинение его неотразимым. Неподражаемая приятность его звучного густого баса придавала особенный интерес занимательному делу, о котором он расспрашивал меня. Действительно, мы сделали слишком большой запас брюк, мы просто была завалены ими, а я собралась было рассказать ему обо всем этом, как вдруг дверь снова отворилась, а в комнату проник элемент пустоты и суетности, изображаемый личностью мисс Вериндер.

Неприличною, размашистою походкой подошла она к дорогому мистеру Годфрею, между тем как волосы ее были в крайнем беспорядке, а лицо, как я сказала бы, непристойно пылало.

— Весьма рада, что вижу вас, Годфрей, — сказала она, обращаясь к нему (стыдно и больно прибавить), с развязностью молодого человека, говорящего с своим товарищем. — Как жаль, что вы не провезли с собой мистера Локера. Вы и он, пока еще длится это возбужденное состояние общества, самые интересные личности в целом Лондоне. Говорить так, может быть, неприлично, предосудительно; благородная мисс Клак должна содрогнуться от моих слов. Но нужды нет. Раскажите-ка мне сами историю ваших приключений в Нортумберландской улице. Я знаю, газеты говорят о них неполно.

Грустно сказать, что сам дорогой мистер Годфрей не может отрешиться от греховной природы, наследованной нами от Адама; как ни малозначительна степень его греховности, но увы! и он также заражен ею. Сознаюсь, что мне прискорбно было видеть, как он взял руку Рэйчел и нежно прижал ее к левой стороне своего жилета. Это было явное поощрение ее бесцеремонного разговора и дерзкого намека на меня.

— Дорогая Рэйчел, — сказал он тем же нежным голосом, который проникал мне в самую душу во время беседы его со мной про наши планы и брюки, — газеты рассказали уже все в подробности и, конечно, сделали это лучше меня.

— Годфрей думает, что мы придаем слишком большое значение этому делу, — заметила тетушка. — Он сейчас только уверял нас, что об этом вовсе не стоит и говорить.

— Почему так? — спросила Рэйчел.

С этими словами глаза ее внезапно заискрилась, и она быстро взглянула в лицо мистера Годфрея. Он с своей стороны посмотрел на нее с такою безрассудною и незаслуженною снисходительностью, что я почувствовала себя обязанною вмешаться.

— Рэйчел, душечка, — кротко увещевала я ее, — истинное величие и истинное мужество не любят выставлять себя напоказ.

— Знаю, что вы в своем роде хороший малый, Годфрей, — сказала она, не обращая, заметьте это, ни малейшего внимания на меня, и продолжая говорить с своим двоюродным братом так же бесцеремонно, как говорят между собой мужчины. — Однако я совершенно уверена, что в вас нет величия; не думаю также, чтобы вы отличались особенным мужеством, и твердо убеждена, что если в вас была хоть капля скромности, то ваша обожательницы уже много лет тому назад освободили вас от этой добродетели. Какая-нибудь тайная причина заставляет вас избегать разговора о приключении вашем в Нортумберландской улице, и мне кажется, что я догадываюсь о ней.

— Причина тому самая обыкновенная, и мне не трудно будет открыть ее вам, — отвечал он, не теряя терпения. — История эта уж надоела мне.

— Вам наскучила эта история? Я позволю себе маленькое замечание, милый Годфрей.

— Какое, например?