Лунный камень полностью

Тетушка приподнялась было наполовину с своего кресла, но внезапно опять опустилась в него и потихоньку подозвав меня к себе, указала на маленькую скляночку, лежавшую в ее рабочей корзинке.

— Скорее, — прошептала они. — Дайте мне шесть капель в воде, да постарайтесь, чтобы Рэйчел этого не видала.

При других обстоятельствах я нашла бы это весьма странным; но тогда не время было рассуждать, нужно было скорее давать лекарство. Дорогой мистер Годфрей бессознательно помогал мне укрываться от взоров Рэйчел, утешая ее на другом конце комнаты.

— Уверяю вас, что вы преувеличиваете дело, — говорил он. — Моя репутация стоит так высоко, что подобные глупые, скоропреходящие сплетни не могут повредить ей. Все забудется через неделю. Не станем же и мы более возвращаться к этому предмету.

Но даже подобное великодушие не тронуло ее, и она продолжала свое, еще с большим против прежнего остервенением.

— Я хочу положить этому конец, — сказала она. — Мамаша! слушайте, что я скажу. Слушайте и вы, мисс Клак! Я знаю, чья рука похитила Лунный камень. Я знаю, — она сделала особенное ударение на этих словах и в бешенстве топнула ногой. — Я знаю, что Годфрей Абльвайт невинен! Ведите меня к судье, Годфрей! Ведите меня к судье, и я поклянусь ему в том!

Тетушка схватила меня за руку и прошептала:

— Загородите меня на минутку от Рэйчел.

Синеватый оттенок, появившийся на ее лице, испугал меня.

— Капли восстановят меня через минуту или две, — сказала она, заметя мое смущение, и закрыв глаза, стала ожидать действие лекарства.

Между тем как это происходило на одном конце комнаты, на другом, в то же самое время, дорогой мистер Годфрей продолжил свои кроткие увещания.

— Вам не следует публично являться в подобное место, — сказал он. — Ваша репутация, дорогая Рэйчел, слишком чиста и священна для того чтобы можно было шутить ею.

— Моя репутация! — воскликнула она, разразившись смехом. — Как, Годфрей, разве вы не знаете, что и меня обвиняют не менее вас? Известный в целой Англии полицейский чиновник утверждает, что я украла свой собственный алмаз. Спросите его, с какою целью я это сделала, и он ответит вам, что я заложила Лунный камень для того, чтоб уплатить свои тайные долги! — Она замолчала, кинулась на другой конец комнаты и упала на колени, у ног своей матери. — О, мамаша! мамаша! мамаша! Не сумасшедшая ли я, что даже и теперь отказываюсь открыть всю истину! Не правда ли?

Слишком взволнованная, чтобы заметить положение своей матери, она в одну минуту опять вскочила на ноги и возвратилась к мистеру Годфрею.

— Я не допущу, чтобы вас, или другого невинного человека, обвинили и бесчестили через мою же вину. Если вы отказываетесь вести меня к судье, то напишите на бумаге заявление о своей невинности, и я подпишу под ним свое имя. Сделайте это, Годфрей, или же я опубликую это в газетах, я прокричу об этом на улицах!

Не заговорил ли в ней голос пробудившейся совести? Нет, то был не более как истерический припадок. Чтоб успокоить ее, снисходительный мистер Годфрей взял лист бумаги и написал требуемое заявление. Она подписала под ним свое имя с лихорадочною торопливостью.

— Показывайте это везде, Годфрей, не смущаясь мыслию обо мне, — сказала она, отдавая ему бумагу. — Мне кажется, что я до сих пор не умела ценить вас как следует. Вы великодушнее и лучше, нежели я думала. Приходите к нам, когда вы будете свободны, и я постараюсь исправить то зло, которое я вам сделала.

Она подала ему руку. Увы, вашей греховной природе! Увы, мистеру Годфрею! Он до того забылся, что не только поцеловал ее руку, но даже и голосу своему придал необыкновенную мягкость и кротость, что в данном случае развилось общению с грехом.

— Я приду, моя дорогая, — отвечал он, — только с тем условием, чтобы не было и помину об этом ненавистном предмете.

Никогда еще наш христианин-подвижник не представлялся мне в менее благоприятном свете, как на этот раз.

Все еще безмолвствовали после его ответа, как вдруг сильный удар в парадную дверь заставил нас встрепенуться. Я взглянула в окно: около дома нашего стоял воплощенный грех, суетность и соблазн, изображаемые каретой с лошадьми, напудренным лакеем и тремя дамами в самых шикарных, ухарских нарядах.

Рэйчел встала с своего места и старалась оправиться.

— За мной заехали, мамаша, чтобы вести меня на цветочную выставку, — сказала она, подойдя к своей матери. — Одно словечко, мамаша, прежде чем я уеду: не огорчила ли я вас, окажите, нет?

Сама не знаю, сожалеть ли нам или порицать такой отупение нравственных чувств и такой неуместный вопрос после всего происшедшего? Я охотнее склоняюсь к милосердию. Так пожалеем же ее!

Капли между тем произвели свое действие, и прежний цвет лица моей бедной тетушки совершенно восстановился.

— Нет, нисколько, душа моя, — отвечала она. — Ступай с нашими друзьями и веселись как можно больше.