Рэйчел остановилась и поцеловала свою мать. Я же между тем отошла от окна и стала неподалеку от двери, к которой она направлялась. Новая перемена произошла опять в Рэйчел: она была вся в слезах. Я с участием посмотрела на это минутное смягчение ее ожесточенного сердца и почувствовала сильное желание сказать при этом случае несколько торжественных поучительных слов. Увы! мое сердечное сочувствие только оскорбило ее.
— Кто вас просит сожалеть обо мне? — язвительно прошептала она, подходя к двери. — Разве вы не видите, как я счастлива, Клак? Я еду на цветочную выставку и у меня есть шляпка, лучшая в целом Лондоне.
Она дополнила свою глупую выходку, послав мне поцелуй по воздуху, и вышла из комнаты.
Очень желала бы я выразить словами то сострадание, которое возбудила во мне эта несчастная, и неблаговоспитанная девушка. Но мой запас слов также беден, как и запас денег, а потому я скажу только одно, что сердце мое обливалось за нее кровью.
Подойдя снова к креслу тетушки, я заметила, что дорогой мистер Годфрей втихомолку ищет чего-то во всех углах комнаты. Прежде нежели я могла предложить ему свою помощь, он нашел уже то, чего искал, и вернулся к тетушке и ко мне, держа в одной руке удостоверение в своей невинности, в другой коробочку спичек.
— Маленький заговор! дорогая тетушка, — сказал он. — Безгрешный обман, милая мисс Клак, — обман, которые мы, конечно, извините, несмотря на всю вашу высокую нравственную прямоту. Оставьте Рэйчел в той уверенности, будто я воспользовался благородным самопожертвованием, внушавшим ей мысль оправдать меня перед лицом света, и будьте свидетельницами того, что в вашем присутствии, не выходя из дому, я уничтожаю эту бумагу, — он поджег ее спичкой и положил на подоконник, стоявший на столе. — Всякая неприятность, которую, быть может, мне придется перенести на себе, — заметил он, — ничто в сравнении с необходимостию предохранить ее непорочное имя от заразительного соприкосновения с светом. Смотрите же сюда! Мы обратили эту бумагу в маленькую безвредную кучку пепла, и наша дорогая, восторженная Рэйчел никогда и не узнает о том, что мы сделали! Ну, как же вы чувствуете себя теперь, мои неоцененные друзья, как вы себя чувствуете? Что до меня касается, то у меня на сердце так же легко и радостно, как и на сердце младенца.
Он озарил нас своею прекрасною улыбкой и протянул одну руку тетушке, а другую мне. Я была до того растрогана его благородным поступком, что не могла говорить и закрыла глаза, и предавшись духовному самозабвению, поднесла его руку к своим губам. Он прошептал мне тихий, нежный упрек. О, восторг! чистый, неземной восторг, объявший мою душу! Сама не помню, где и на чем я сидела, углубившись в свои собственные возвышенные чувства. Когда я открыла глаза, мне показалось, что я снова спустилась с неба на землю. В комнате никого не было, кроме тетушки; он уже ушел!
На этом месте я желала бы остановиться; я желала бы закончить свое существование рассказом о благородном поступке мистера Годфрея. Но, к несчастию, непреклонный стимул, в виде банкового билета мистера Блека, осуждает меня на долгое, долгое повествование. Печальные открытия, которые должны были обнаружиться в понедельник, во время моего пребывания в Монтегю-Сквере, еще не пришли к концу.
Оставшись вдвоем с леди Вериндер, я естественно завела разговор о ее здоровье, осторожно намекая на необъяснимую заботливость, с которою она старалась скрывать от своей дочери и нездоровье свое, а употребляемое против него лекарство.
Ответ тетушки чрезвычайно удивил меня.
— Друзилла, — сказала она (если я забыла упомянуть, что меня зовут Друзиллой, то позвольте же исправить эту ошибку), — вы затрагиваете совершенно неумышленно, я уверена в том, весьма грустный вопрос.
Я немедленно встала со стула. Деликатность внушила мне один исход из этого положения: мне оставалось извиниться перед тетушкой и затем уйти. Но леди Вериндер остановила меня, и настояла на том, чтоб я опять заняла свое место.
— Вы подстерегли тайну, — сказала она, — которую я доверила своей сестре, мистрис Абльвайт, адвокату своему, мистеру Броффу, и никому более. Я могу вполне довериться им двоим, и знаю, что могу положиться и на вашу скромность, рассказав вам все обстоятельства дела. Свободны ли вы, Друзилла, и можете ли посвятить мне ваше дообеденное время?
Лишнее будет упоминать здесь, что я предоставила свое время в полное распоряжение тетушки.
— В таком случае, — сказала она, — побеседуйте со мной еще часок. Я сообщу вам нечто весьма печальное для нас, а потом, если только вы не откажетесь содействовать мне, попрошу вас об одном одолжения.
Опять лишнее говорить, что я не только не отказалась, но, напротив, с величайшей готовностию вызвалась служить тетушке.
— Следовательно, — продолжила она, — вы подождете мистера Броффа, которые должен приехать сюда к пяти часам, и будете присутствовать в качестве свидетеля, когда я стану подписывать свое духовное завещание?
