Лунный камень полностью

Бедная тетушка и не воображала, каким ливнем ревностной благодарности переполнилось мое сердце по мере того, как она досказывала свою грустную повесть. Вот, наконец, открывается предо мной то поприще, на котором я могу быть полезною! Вот возлюбленная родственница и погибающий ближний, накануне великого пременения вовсе к нему неприготовленная, но наставленная, — свыше наставленная, — открыться в своем положении предо мной! Как описать мне ту радость, с которою я вспомнила ныне, что бесценных духовных друзей моих, на которых могу положиться, надо считать не единицами, не парами, а десятками и более. Я заключала тетушку в объятия: теперь моя нежность, выступавшая через край, не могла удовлетвориться чем-либо менее объятия. «О, каким неописанным счастием вдохновляете вы меня!», ревностно проговорила я: «сколько добра я вам сделаю, милая тетушка, прежде чем мы расстанемся!» Сказав несколько серьезных слов в виде вступительного предостережения, я указала ей троих из моих друзей, равно упражнявшихся в делах милосердия с утра до ночи по всему околотку, равно неутомимых на увещание, равно готовых с любовью приложить к делу свои дарование по одному моему слову. Увы! результат вышел далеко не ободрителен. Бедная леди Вериндер казалась озадаченною, испуганною, и на все, что я ни говорила ей, — отвечала часто светским возражением, будто не в силах еще видеться с чужими людьми. Я уступила, но только на время, разумеется. Обширная моя опытность (в качестве чтеца и посетительницы, под руководством не менее четырнадцати духовных друзей, считая с первого и до последнего) подсказала мне, что в этом случае требуется подготовка посредством книг. У меня была библиотека, составленная из сочинений как нельзя более соответствующих неожиданно постигшей меня заботе и как бы рассчитанных на то, чтобы пробудить, убедить, приготовить, просветить и укрепить мою тетушку. «Может быть, вы вздумаете почитать, милая тетушка?», сказала я как можно вкрадчивей. «Я бы вам принесла своих собственных, бесценных книжек? С загнутыми страницами в надлежащем месте, тетушка, и с отметками карандашом там, где вам следует приостановиться, и спросить себя: не относится ли это ко мне?» Но даже эта простая просьба, — так безусловно язычески влияет свет, — по-видимому, пугала тетушку. «По возможности, Друзилла, я сделаю все угодное вам», — сказала она с видом удивления, который был и поучителен, и ужасен. Нельзя было терять на минуты. Часы на камине показывали, что я как раз только успею сбегать домой, запасшись первым отделением избранных сочинений (ну, хоть одною дюжинкой) и вернуться вовремя, чтобы принять адвоката и засвидетельствовать завещание леди Вериндер. Обещав наверное возвратиться к пяти часам, я вышла из дому и отправилась по делам милосердия.

Когда дело идет о моих собственных интересах, я при переезде с места на место смиренно довольствуюсь омнибусом. Позвольте дать вам понятие о моей ревности к интересам тетушки, упомянув, что в настоящем случае я провинилась в расточительности и взяла кеб.

Я поехала домой, выбрала и переметила первое отделение книг, и вернулась в Монтегю-Сквер с дорожным мешком, набитым дюжиною сочинений, которому подобных, по моему твердому убеждению, не найдется ни в одной литературе из всех прочих стран Европы. Извозчику я заплатила по таксе, что следовало; но он принял деньги с побранкой, вследствие чего я тотчас подала ему печатную проповедь. Но этот отверженец так растерялся, точно я завела ему в лицо пистолетное дуло. Он прыгнул на козлы и с нечестивыми кликами ужаса яростно погнал прочь. К счастию, это было уже бесполезно! Назло ему, я посеяла доброе семя, бросив другую проповедь в оконце кеба.

Слуга, отворивший мне дверь, — к величайшему облегчению моему, не та особа, что в чепце с лентами, а просто лакей, — уведомил меня, что доктор пожаловал и все еще сидит взаперти с леди Вериндер. Мистер Брофф, адвокат, прибыл с минуту тому назад и дожидается в библиотеке. Меня также провели в библиотеку дожидаться. Мистер Брофф, кажется, удивился, увидав меня. Он ведет дела всего семейства, и мы с ним еще прежде встречалась под кровом леди Вериндер. То был человек, — прискорбно сказать, — состарившийся, и поседелый на службе свету, человек, бывший в часы занятий избранным служителем Закона и Маммона, а в досужное время равно способный читать романы и рвать серьезные трактаты.

— Погостить приехали, мисс Клак? — спросил он, взглянув на мой дорожный мешок.

Поведать содержимое бесценного мешка подобной личности значило бы просто напросто, вызвать нечестивый взрыв. Я снизошла до его уровня, и упомянула о деле, по которому приехала.

— Тетушка известила меня о своем намерении подписать завещание, — ответила я, — и была так добра, что просила меня присутствовать в числе свидетелей.

— А! Вот как! Что ж, мисс Клак, вы на это годитесь. Вам более двадцати одного года, и в завещании леди Вериндер вам нет ни малейшей денежной выгоды.