Лунный камень полностью

Ея духовное завещание! Тут вспомнила я про капли, лежавшие в ее рабочей корзинке; вспомнила и про синеватый оттенок, замеченный мною в лице тетушки. Пророческий свет, — свет, выходящий из глубины еще невырытой могилы, торжественно озарил мой ум, и тайна моей тетки перестала быть тайной.

Почтительное участие к бедной леди Вериндер не дозволило мне даже и намекнуть на то, что я угадала грустную истину, пока она сама не заговорит об этом. Я молча выждала ее доброй воли и мысленно, подобрав на всякий случай несколько ободрительных слов, чувствовала себя готовою к исполнению всякого долга, который мог призвать меня, как бы ни был он тягостен.

— Вот уже несколько времени, Друзилла, как я не на шутку больна, — начала тетушка, — и, странно сказать, сама этого не знала.

Я подумала о том, сколько тысяч погибающих ближних в настоящую минуту не на шутку больны духом, сами того не зная; и мне сильно сдавалось, что бедная тетушка, пожалуй, в том же числе.

— Так, милая тетушка, — грустно проговорила я, — так!

— Я привезла Рэйчел в Лондон, как вам известно, с тем, чтобы посоветоваться с врачами, — продолжала она, — я сочла за лучшее пригласить двух докторов.

Двух докторов! И, увы мне! (в положении Рэйчел) ни одного священника!

— Так, милая тетушка, — повторила я, — так!

— Один из медиков, — продолжила тетушка, — мне вовсе не был знаком. Другой, старый приятель моего мужа, ради его памяти, всегда принимал во мне искреннее участие. Прописав лекарство Рэйчел, он выразил желание поговорить со мной с глазу на глаз в другой комнате. Я, разумеется, ожидала каких-нибудь особенных предписаний относительно ухода за болезнию дочери. К удивлению моему, он озабоченно взял меня за руку и сказал: «Я все смотрел на вас, леди Вериндер, как по профессии, так и с личным участием. Вы сами, кажется, гораздо больше дочери нуждаетесь в совете медика». Он порасспросил меня, чему я сначала не придавала большой важности, пока не заметила, что ответы мои его встревожили. Кончилось тем, что он взялся посетить меня с своим приятелем, медиком, на другой день и в такой час, когда Рэйчел не будет дома. Результатом этого визита, сообщенным мне с величайшею деликатностью и осторожностью, было убеждение обоих докторов в ужасной, невознаградимой запущенности моей болезни, развившейся ныне за пределы их искусства. Более двух лет страдала я скрытою болезнью сердца, которая, без всяких тревожных признаков, мало помалу, безнадежно уходила меня. Быть может, я проживу еще несколько месяцев, быть может, умру, не дождавшись следующего утра, — положительнее этого доктора не могли и не решались высказаться. Напрасно было бы уверять, мой друг, что я обошлась без горьких минут с тех пор, как истинное мое положение стало мне известным. Но теперь я легче прежнего покоряюсь моей судьбе и стараюсь по возможности привести в порядок земные дела. Пуще всего мне хотелось бы, чтобы Рэйчел оставалась в неведении истины. Узнав ее, она тотчас припишет расстройство моего здоровья этой передряге с алмазом и станет горько упрекать себя, бедняжка, в том, что вовсе не ее вина. Оба медика согласны, что недуг начался года два, если не три, тому назад. Я уверена в том, что вы сохраните мою тайну, Друзилла, так же как и в том, что вижу в лице вашем искреннюю печаль и участие ко мне.

Печаль и участие! Да можно ли ждать этих языческих чувств от английской женщины-христианки, укрепленной на якоре веры!