Я сунула ее под подушку дивана, оставив несколько на виду, как раз подле носового платка и флакончика с солями. Как только ей понадобится тот или другой, рука ее тотчас и тронет книгу; а рано или поздно (кто знает?), может быть, и книга тронет ее. Распорядясь таким образом, я почла благоразумным удалиться. «Позвольте мне дать вам успокоиться, милая тетушка; завтра я опять побываю». Говоря это, я случайно взглянула в окно; оно было заставлено цветами в горшках и ящиках. Леди Вериндер, до безумия любя эти бренные сокровища, то и дело вставала и подходила к ним полюбоваться или понюхать. Новая мысль блеснула в моем уме. «Ах! позвольте мне сорвать один цветок?» сказала я, и таким образом, отстранив всякое подозрение, подошла к окну. Но вместо того чтобы взять один из цветков, я прибавила новый в форме другой книги из моего мешка, которую запрятала, в виде сюрприза тетушке, между роз и гераниумов. За тем последовала счастливая мысль, — почему бы не сделать этого для нее, бедняжки, во всех комнатах, куда она заходит? Я тотчас простилась, и пройдя залой, проскользнула в библиотеку. Самуил, взошедший наверх чтобы проводить меня, полагая, что я ушла, вернулся вниз. В библиотеке на столе я заметила две «забавные книги», рекомендованные богопротивным доктором. Я мигом скрыла их из виду под двумя изданиями из моего мешка. В чайной комнате пела в клетке любимая тетушкина канарейка. Тетушка всегда сама кормила эту птицу. На столе, как раз под клеткой, насыпано было канареечное семя. Я положила тут же и книгу. В гостиной представилось еще более удобных случаев опростать мешок. На фортепиано лежали любимые тетушкины ноты. Я сунула еще две книги и поместила еще одну во второй гостиной под неоконченным вышиваньем, над которым, как мне было известно, трудилась леди Вериндер. Из второй гостиной был выход в маленькую комнатку, отделенную от нее портьерой. Там на камине лежал тетушкин простенький, старомодный веер. Я развернула девятую книгу на самом существенном отрывке и заложила веером место заметки. Теперь возникал вопрос, идти ли наверх попробовать счастья в спальнях, без сомнения, рискуя на оскорбление, если особа в чепце с лентами случится на ту пору в верхнем отделении дома и встретит меня. Но что же до этого? Жалок тот христианин, который боится оскорблений. Я вошла наверх, готовая все вытерпеть. Там было тихо и пусто: прислуга, кажется, чайничала в это время. Тетушкина комната была первою. На стене против постели висел миниатюрный портрет покойного милого моего дядюшки, сэра Джона. Он, казалось, улыбался мне; он, казалось, — говорил: «Друзилла! положите книгу». По бокам тетушкиной постели стояли столики. Она плохо спала, и по ночам ей то и дело надобилась, — а может быть, ей только казалось, что надобится, — разные разности. С одного боку я положила книгу возле спичечницы, а с другого под коробку с шоколатными лепешками. Понадобится ли ей свеча, или лепешка, ей тотчас попадется на глаза или под руку драгоценное издание и скажет ей с безмолвным красноречием: «коснись меня! коснись!» На две моего мешка оставалась лишь одна книга, и только одна комната оставалась неосмотренною, — ванная, в которую ход был из спальни. Я заглянула в нее, и святой, внутренний, никогда не обманывающий голос шепнул мне, — ты всюду приготовила ей встречи, Друзилла; приготовь ей встречу в ванне, и труд твой окончен. Я заметила блузу, брошенную на кресле. Она была с карманом, и в этот-то карман я положила последнюю книгу. Можно ли выразить словами отменное чувство исполненного долга, с которым я выскользнула из дому, никем незамеченная, и очутилась на улице с пустым мешком под мышкой? О вы, светские друзья, гоняющиеся за призраком удовольствия в греховном лабиринте развлечений, как легко и доступно счастье, если вы только захотите быть добрыми! В этот вечер, укладывая свои вещи, и размышляя об истинных богатствах, рассыпанных столь щедрою рукой по всему дому моей богатой тетушки, я чувствовала себя в такой дали от всяких горестей, как будто я снова стала ребенком. У меня было так легко на душе, что я запела стих Вечернего Гимна. У меня было так легко на душе, что я заснула, не допев другого стиха; точно детство вернулось, полнейшее детство!
Так я провела благодатную ночь. Какою молодою чувствовала я себя, просыпаясь на следующее утро! Я могла бы прибавить: какою молодою казалась я, если б я была способна остановиться на чем-либо, касающемся моего бренного тела! Но я не способна к этому, — и ничего не прибавляю.
Когда пришло время завтрака, — не ради чревоугодия, но для того чтобы вернее застать тетушку, — я надела шляпу, собираясь на Монтегю-Сквер. Но в ту минуту, как я была уже готова, служанка при занимаемых мною нумерах заглянула в дверь и доложила: «слуга леди Вериндер желает видеть мисс Клак».
