Рука моя выпустила портьеру. Но не думайте, — о нет, не думайте, — чтобы страшно-затруднительное положение мое было главною мыслью в моем уме! Братское участие, принимаемое мною в мистере Годфрее, было так ревностно, что я даже не спросила себя: отчего бы он не в концерте. Нет! Я думала лишь о словах, — поразительных словах, — только что сорвавшихся у него с уст. Он сегодня же это сделает! Он сказал с выражением грозной решимости, что сделает это сегодня. Что же, — о! что такое он сделает! Нечто более недостойное его чем то, что он уже сделал? Не отступится ли он от самой веры? Не покинет ли он наше Материнское Общество? Не в последний ли раз мы видели ангельскую улыбку его в комитете? Не в последний ли раз мы слышали его недоступное соперничеству красноречие в Экстер-Галле? Я была до того взволнована при одной мысли о столь ужасных превратностях в судьбе такого человека, что, кажется, бросилась бы из своего тайника, именем всех дамских комитетов в Лондоне умоляя его объясниться, как вдруг услыхала в комнате другой голос. Он проник за портьеру; он был громок, он был смел, он был лишен всякой женственной прелести. Голос Рэйчел Вериндер!
— Зачем вы сюда зашли, Годфрей? — спросила она, — отчего вы не пошли в библиотеку?
Он тихо засмеялся и ответил:
— Там мисс Клак.
— Клак в библиотеке!
Она тотчас же села на оттоманку во второй гостиной и сказала:
— Вы совершенно правы, Годфрей. Лучше вам остаться здесь.
Миг тому назад я была в лихорадочном жару, не зная на что решиться. Теперь я стала холодна как лед и не ощущала ни малейшей нерешимости. После того что я слышала, мне было невозможно показаться. Об отступлении, кроме устья камина, и думать нечего. Впереди меня ожидало мученичество. Ради справедливости, не щадя себя, я без шороху расположила портьеру так, чтобы мне все было видно и слышно. И затем встретила мучение в духе первобытных христиан.
— Не садитесь на оттоманку, — продолжала молодая леди, — принесите себе кресло, Годфрей. Я люблю, чтобы сидели против меня во время разговора.
Он взял ближайшее кресло, на низеньких ножках. Оно было ему вовсе не по росту, довольно высокому. Я до сих пор еще не видывала его ног в такой невыгодной обстановке.
— Ну? — продолжила она. — Что же вы им сказали?
— То самое, что вы мне говорили, милая Рэйчел.
— Что мама не совсем здорова сегодня? И что я не хочу ехать в концерт, оставив ее одну?
— Это самое. Все жалели, что лишатся вашего присутствия в концерте, но совершенно поняли вас. Все шлют вам поклон и выражают утешительную надежду, что нездоровье леди Вериндер скоро пройдет.
— А вы не думаете, что оно опасно, Годфрей, нет?
— Далеко нет! Я вполне уверен, что она совсем поправится в несколько дней.
— И мне то же думается. Сначала я немного боялась, но теперь и мне то же думается. Вы оказали мне большую любезность, извиняясь за меня перед людьми, почти незнакомыми вам. Но что же вы сами-то не поехали с ними? Мне очень жаль, что и вы лишили себя удовольствия слушать музыку.
— Не говорите этого, Рэйчел. Если бы вы только знали, насколько я счастливее — здесь, с вами!
Он сложил руки и взглянул на нее. Он сидел в таком положении, что ему для этого надо было повернуться в мою сторону. Можно ли передать словами, как мне стало больно, когда я увидела в лице его именно то самое страстное выражение, которое так очаровывало меня, когда он ораторствовал на платформе Экстер-Галла в пользу легиона неимущих собратьев.
— Трудно отвыкать от дурных привычек, Годфрей. Но постарайтесь отвыкнуть от привычки говорить комплименты: вы мне доставите большое удовольствие.
—
Говоря «безнадежная любовь», он близехонько придвинул кресло и взял ее руку. Настало минутное молчание. Он, волновавший всех, без сомнения, взволновал и ее. Мне показалось, что я теперь поняла слова, сорвавшиеся у него, когда он был один в гостиной: «сегодня же сделаю это». Увы! чувство строжайшего приличия едва ли бы помешало понять, что он теперь именно это и делает.
— Вы разве забыли, Годфрей, наш уговор в то время, когда мы была в деревне? Мы уговорилась быть двоюродными — а только.
— Я нарушаю уговор всякий раз, как с вами вижусь, Рэйчел.
— Так не видайтесь со мной.
— Что пользы! Я нарушаю уговор всякий раз, как о вас думаю. О, Рэйчел! С какою добротой вы вчера еще говорила мне, что цените меня гораздо выше прежнего? Ужели безумно основать надежду на этих дорогах словах? Ужели безумно грезить, что настанет некогда день, в который сердце ваше смягчатся ко мне? Если я безумец, не разуверяйте меня! Оставьте мне это заблуждение. Надо хоть
