Лунный камень полностью

Голос его дрожал, и он закрыл глаза белым платком. Опять Экстер-Галл! Для дополнения параллели не доставало только слушателей, рукоплесканий и стакана воды. Даже ее ожесточенное сердце было тронуто. Я видела, как она склонилась немного поближе к нему. В следующих словах ее послышался небывалый тон участия.

— Точно ли вы уверены, Годфрей, что до такой степени любите меня?

— Уверен ли! Вы знаете, чем я был, Рэйчел. Позвольте мне сказать вам, что я теперь. Я потерял всякий интерес в жизни, кроме вас. Со мной произошло превращение, в котором не могу дать себе отчета. Поверите ли? Моя деятельность по милосердию опротивела мне до невозможности; как только увижу дамский комитет, рад бежать на край света! Если летописи отступничества и представляют что-нибудь подобное этому заявлению, я замечу только, что в огромном запасе моей начитанности не встречается такого случая.

Мне подумалось о Материнском Обществе! Подумалось о надзоре за воскресными подругами; подумалось и о других обществах, слишком многочисленных для перечисления, которые все до единого держались этим человеком, как бы выстроенные на крепкой битве. Мне подумалось о ратующих женских комитетах, втягивавших, так сказать, самое дыхание жизненной деятельности сквозь ноздри мистера Годфрея, — того самого мистера Годфрея, который только что обозвал их доброе дело «противным» и объявил, что рад бежать на край света, когда находится в их обществе! Да послужит ободрением настойчивости моих юных подруг, если я скажу, что это было сильное испытание даже при моей выдержке; но я смогла молча подавить свое правдивое негодование. В то же время, надо отдать себе справедливость, я не проронила на одного словечка из разговора. Первая вслед затем заговорила Рэйчел.

— Вы кончили свою исповедь, — сказала она, — не знаю, вылечит ли вас от этой несчастной привязанности моя исповедь, если я покаюсь!

Он вздрогнул. Сознаюсь, я тоже вздрогнула. Он думал, и я тоже думала, что она собирается открыть ему тайну Лунного камня.

— Думалось ли вам, глядя на меня, — продолжала она, — что я несчастнейшая девушка в свете? Может ли быть большее несчастие, чем жить униженною в собственном мнении? Вот какова моя теперешняя жизнь.

— Милая Рэйчел! Вам нет никакого основания высказываться таким образом.

— Почему вы знаете, что нет основания?

— Можно ли это спрашивать! знаю, — потому что знаю вас. Ваше молчание ни на волос не понизило вас во мнении истинных друзей. Пропажа драгоценного подарка в день рождения может казаться странною; необъяснимая связь ваша с этим происшествием может казаться еще страннее…

— Да вы об Лунном камне говорите, Годфрей?

— Конечно, я думал, что вы заговорили…

— Вовсе я об этом не заговаривала. Я могу слышать о пропаже Лунного камня, — говори, кто хочет, — не чувствуя себя униженною в собственном мнении. Если тайна алмаза когда-нибудь выяснится, тогда станет известно, что я приняла на себя страшную ответственность; узнают, что я обязалась сохранить несчастную тайну, — но тогда же станет яснее солнца в полдень, что я не сделала никакой низости! Вы не поняли меня, Годфрей! Моя вина, что я не так ясно выразилась. Во что бы то ни стало, я буду яснее. Предположим, что вы не любите меня, положим, вы любите другую?

— Да?

— Положим, вы узнали бы, что эта женщина вовсе не достойна вас. Вполне убедились бы, что вам позорно и подумать о ней лишний раз. Краснели бы от одной мысли жениться на такой особе.

— Да?

— И, положим, что наперекор всему, вы не могли бы вырвать ее из своего сердца. Положим, что чувство, возбужденное ею (в то время, когда вы еще верили в нее), неодолимо. Положим, любовь, которую эта несчастная внушила вам… О, да никакими словами не выразить всего этого! Как заставить понять мужчину, что чувство, производящее во мне омерзение к самой себе, в то же время чарует меня? Это мое дыхание жизни и вместе яд, убивающий меня! Уйдите! Надо с ума сойти, чтобы говорить, так как я с вами. Нет! не уходите, зачем уносить ложное впечатление. Надо сказать, что следует, в свою защиту. Заметьте это! Он не знает — он никогда не узнает того, что я вам сказала. Я никогда с ним не увижусь, — будь что будет, — никогда, никогда, никогда больше с ним не увижусь! Не спрашивайте его имени! Не спрашивайте больше ничего! Переменим разговор. Довольно ли вы сильны в медицине, Годфрей, чтобы сказать мне, отчего это я точно задыхаюсь? Нет ли такого рода истерики, которая разражается словами вместо слез? Ну, вот еще! К чему кто? Вам теперь легко справиться с огорчением, если только я причинила его вам. Неправда ли, ведь я теперь понизилась на свое настоящее место в вашем мнении? Не обращайте внимания! Не жалейте меня! Уйдите, ради Бога!