Она вдруг отвернулась, порывисто упада руками на спинку оттоманки, головой в подушку, и зарыдала. Еще не успела я скандализоваться этим, как неожиданный поступок по стороны мистера Годфрея поразил меня ужасом. Поверят ли, что он упал на колена к ее ногам? Торжественно объявляю, на
— Благородная душа!
Не более того! Но он выговорил это одним из тех порывов, которые прославили его, как публичного оратора. Она сидела, — или как громом пораженная, или совсем очарованная, — уж не знаю что именно, — не делая даже попытки отодвинуть его рук туда, где им следовало быть. Что касается меня, то мое чувство приличия было ошеломлено в конец. Я так прискорбно колебалась относительно выбора первого долга, — закрыть ли мне глаза или зажать уши, — что не сделала вы того, ни другого. Даже то обстоятельство, что я еще в состоянии была поддерживать портьеру в надлежащем положении, чтобы видеть и слышать, я вполне приписываю подавленной истерике. Во время подавляемой истерики, — даже доктора согласны в этом, — надо что-нибудь держать.
— Да, — проговорил он, со всем очарованием евангельского голоса и манеры, — вы благородная душа! Женщина, говорящая правду ради самой правды, женщина, готовая скорей пожертвовать своею гордостью, нежели любящим ее честным человеком, есть бесценнейшее из всех сокровищ. Если муж такой женщины добьется только ее уважение и внимательности, он добьется достаточного для облагорожения всей его жизни. Вы говорили о вашем месте в моем мнении. Судите же каково это место, — если я на коленях умоляю вас позволить мне взять на себя заботу об излечении вашего бедного, истерзанного сердца. Рэйчел! Почтите ли вы меня, осчастливите ли меня вашею рукой?
К этому времени я конечно решилась бы заткнуть уши, если бы Рэйчел не поощрила меня оставить их отверстыми, в первый раз в жизни ответив ему разумными словами.
— Годфрей! — сказала она, — вы с ума сходите!
— Нет, я никогда еще не говорил разумнее, — в ваших и своих интересах. Загляните на миг в будущее. Следует ли жертвовать вашим счастием человеку, никогда не знавшему ваших чувств к нему, с которым вы решились никогда не видаться? Не обязаны ли вы перед самой собою забыть эту роковую привязанность? А разве можно найти забвение в той жизни, которую вы теперь ведете? Вы испытали эту жизнь и уже наскучили ею. Окружите себя интересами более благородными, чем светские. Сердце, любящее, и чтящее вас, домашний очаг с его мирными требованиями и веселыми обязанностями, кротко завладевающий вами изо дня в день, — вот в чем надо поискать утешения, Рэйчел! Я не прошу любви, — я довольствуюсь вашим уважением и вниманием. Предоставьте прочее, с доверием предоставьте, преданности вашего мужа и времени, исцеляющему все раны, не исключая и столь глубоких как ваши.
Она уже начала уступать. Каково же долженствовало быть ее воспитание! О, как не похоже на это поступила бы я на ее месте!
— Не соблазняйте меня, Годфрей, — сказала она. — Я и так довольно несчастна, и без того довольно легкомысленна. Не соблазняйте меня стать еще несчастней, еще легкомысленней!
— Один вопрос, Рэйчел. Может быть, я лично вам не нравлюсь?
— Мне! Вы мне всегда нравились, а после того, что вы сейчас говорили мне, я в самом деле была бы бесчувственною, если бы не уважала вас и не любовалась вами.
— Многих ли вы знаете жен, милая Рэйчел, которые уважают своих мужей и любуются ими? А все-таки они с своими мужьями живут очень ладно. Много ли невест идет к алтарю с таким чистым сердцем, что его можно было бы вполне раскрыть перед теми, которые ведут их? А все ж оно не дурно кончается — так или иначе, брачная жизнь идет себе ни шатко, ни валко. Дело в том, что женщин, ищущих в браке убежища, гораздо больше чем они добровольно сознаются; а сверх того они находят, что брак оправдал их доверие к нему. Посмотрите же еще раз на свое положение. В вашем возрасте, с вашими достоинствами, можно ли обречь себя на безбрачие? Поверьте моему званию света, нет ничего невозможнее. Все дело во времени. Вы выйдете за кого-нибудь через несколько лет. Почему же не выйти и за того, кто теперь у ваших ног и ценит ваше уважение, ваше одобрение, выше любви всех женщин земного шара.
— Осторожнее, Годфрей! Вы возбуждаете во мне мысли, которые до сих пор не приходили мне в голову. Вы заманиваете меня новою надеждой в то время, когда предо мною нет более надежд. Повторяю вам, я настолько несчастна, настолько безнадежна, что, скажите вы еще слово, я, пожалуй, приму ваши условия. Пользуйтесь предостережением и уходите!
— Я не встану с колен, пока вы не скажете: да!
— Если я скажу: да, мы оба раскаемся, когда уже будет поздно.
— Оба мы благословим тот день, в который я настоял на своем, а вы уступили.
— Чувствуете ли вы то доверие, которое высказываете?
