— Годфрей очень досадовал, Друзилла, что не мог приехать с нами, — сказала тетушка Абльвайт, — ему что-то помешало и задержало его в городе. Мистер Брофф пожелал заменить его и дать себе отдых у нас до понедельника. Кстати, мистер Брофф, мне предписано движение на вольном воздухе, а я ведь этого не люблю. Вот, — прибавила тетушка Абльвайт, показывая в окно на какого-то больного, которого человек катал в кресле на колесах, — вот как я думаю исполнить предписание. Если нужен воздух, так можно им пользоваться и в кресле. Если же нужна усталость, так, право, и смотреть на этого человека довольно утомительно.
Рэйчел молча стояла в стороне, у окна, устремив глаза на море.
— Устала, душка? — спросила я.
— Нет. Немножко не в духе, — ответила она, — я часто видала море у нас на Йоркширском берегу, именно при таком освещении. Вот и раздумалась о тех днях, Друзилла, которые никогда более не возвратятся.
Мистер Брофф остался обедать и просидел весь вечер. Чем более я в него вглядывалась, тем более удостоверялась в том, что он приехал в Брайтон с какою-то личною целью. Я зорко следила за ним. Он сохранял все тот же развязный вид и также безбожно болтал по целым часам, пока пришла пора прощаться. В то время как он пожимал руку Рэйчел, я подметила, как его жесткий и хитрый взгляд остановился на ней с особенным участием и вниманием. Она явно была в связи с тою целью, которую он имел в виду. Прощаясь, он не сказал ничего, выходящего из ряду, ни ей, ни другим. Он назвался на завтрашний полдник и затем ушел в свою гостиницу.
Поутру не было никакой возможности вытащить тетушку Абльвайт из ее блузы, чтобы поспеть в церковь. Больная дочь ее (по моему мнению, ничем не страдавшая, кроме неизлечимой лени, унаследованной от матери) объявила, что намерена весь день пролежать в постели. Мы с Рэйчел одни пошли в церковь. Мой даровитый друг произнес великолепную проповедь о языческом равнодушии света к греховности малых грехов. Более часу его красноречие (усиленное дивным голосом) гремело под сводами священного здания. Выходя из церкви, я спросила Рэйчел:
— Отозвалась ли проповедь в сердце вашем, душа моя?
А та ответила:
— Нет, голова только разболелась.
Некоторых это, пожалуй, заставило бы упасть духом. Но раз выступив на путь очевидной пользы, и уже никогда не падаю духом.
Мы застали тетушку Абльвайт и мистера Броффа за завтраком. Рэйчел отказалась от завтрака, ссылаясь за головную боль. Хитрый адвокат тотчас смекнул и ухватился за этот повод, который она подала ему.
— Против головной боли одно лекарство, — сказал этот ужасный старик, — прогулка, мисс Рэйчел, вот что вам поможет. Я весь к вашим услугам, если удостоите принять мою руку.
— С величайшим удовольствием. Мне именно прогуляться-то и хотелось.
— Третий час, — кротко намекнула я, — а поздняя обедня начинается ровно в три, Рэйчел.
— Неужели вы думаете, что я пойду опять в церковь с такою головною болью? — досадливо проговорила она.
Мистер Брофф обязательно отворил ей дверь. Минуту спустя их уже не было в доме. Не помню, сознавала ли я когда священный долг вмешательства сильнее, чем в эту минуту? Но что ж оставалось делать? Ничего более, как отложить его до первого удобного случая в тот же день.
Возвратясь от поздней обедни, я застала их только что пришедшими домой и с одного взгляда поняла, что адвокат уже высказал все нужное. Я еще не видывала Рэйчел такою молчаливою и задумчивою, еще не видывала, чтобы мистер Брофф оказывал ей такое внимание и глядел на нее с таким явным почтением. Он был отозван (или сказался отозванным) сегодня на обед и скоро простился с вами, намереваясь завтра с первым поездом вернуться в Лондон.
— Вы уверены в своей решимости? — спросил он у Рэйчел в дверях.
— Совершенно, — ответила она, и таким образом они расстались.
Как только он повернулся к двери, Рэйчел ушла в свою комнату. К обеду она не явилась. Горничная ее (особа в чепце с лентами) пришла вниз объявить, что головная боль возобновилась. Я взбежала к ней и как сестра предлагала ей всяческие услуги через дверь. Но дверь была заперта и осталась запертою. Вот наконец избыток элементов сопротивления, над которым стоит поработать! Я очень обрадовалась и почувствовала себя ободренною тем, что она заперлась.
Когда на следующее утро ей понесла чашку чая, я зашла к ней, села у изголовья, и сказала несколько серьезных слов. Она выслушала, вежливо скучая. Я заметила драгоценные издания моего серьезного друга, скученные на угольном столике.
— Что, вы заглядывали в них? — спросил я.
— Да, что-то не интересно.
— Позволите ли прочесть некоторые отрывки, исполненные глубочайшего интереса, которые, вероятно, ускользнули от вашего внимания?
— Нет, не теперь, теперь у меня не то в голове.
Она отвечала, обращая, по-видимому, все внимание на кружево своей кофты, которое вертела и складывала в руках. Очевидно, следовало пробудить ее каким-нибудь намеком на те мирские интересы, которые все еще занимали ее.
