Лунный камень полностью

Затем, мистер Франклин, я, по двум причинам, попытаюсь еще раз сказать вам те слова, которых до сих пор еще не сказала. Если вы уедете, как думает Пенелопа, и если я вам не скажу их до этого, то навеки потеряю случай. Вот первая причина. И, кроме того, в случае если бы вы прогневались на мои слова, — меня утешает сознание, что шлафрок у меня готов на защиту, лучше которой и быть не может. Вот и вторая причина. Если обе они вместе вооружат мое сердце против холодности, которая до сих пор леденила его (я разумею холодность вашего обращения со мной), то настанет конец моим усилиям, и конец моей жизни.

Да. Если я пропущу ближайший случай, — если вы будете по-прежнему жестоки ко мне, и если я снова почувствую это, как чувствовала уже не раз, — тогда прости белый свет, поскупившийся для меня на счастье, которое дает другим. Прости жизнь, в которой мне более нет никакой отрады, кроме вашей ласки, хотя бы незначительной. Не упрекайте себя, сэр, если это так покончится. Но попробуйте, попытайтесь, — не можете ли вы простить и сколько-нибудь пожалеть меня! Я позабочусь, чтобы вы узнали о том, что я для вас сделала, когда мне самой уже невозможно будет сказать вам. Помянете ли вы меня добрым словом, с тою нежностью, с которою вы обращаетесь к мисс Рэйчел? Если вы это сделаете, и если тени умерших не выдумка, — мне кажется, моя тень услышит вас в трепете восторга.

Пора кончить. Я готова заплакать. Как же я отыщу, куда спрятать шлафрок, если позволю слезам ослепить меня?

Кроме того, зачем видеть во всем одну мрачную сторону? Отчего не верить, пока еще возможно, что все может кончаться к лучшему? Я могу застать вас нынче в добром расположении духа, а если нет, может быть, кто удастся завтра утром. Ведь я не скрашу печалью бедное простенькое лицо, — не правда ли? Кто знает, может быть, я напрасно исписала длинные страницы этого письма? Оно будет спрятано вместе с шлафроком, ради безопасности (есть и другая причина, но не в том дело теперь). Трудно мне было писать это письмо. Ах, если бы мы наконец поняли друг друга, с каким наслаждением я разорвала бы его! Остаюсь, сэр, истинно любящая и покорная служанка ваша.

«Розанна Сперман».

Бетередж молча дочитал письмо, старательно вложил его обратно в куверт и задумчиво опустил голову, потупив глаза в землю.

— Бетередж, — сказал я, — нет ли в конце письма какого-нибудь намека, указания?

Он медленно поднял голову с тяжелым вздохом.

— Тут нет никаких указаний, мистер Франклин, — ответил он, — послушайтесь моего совета, не трогайте этого письма, пока не кончатся теперешние ваши заботы. Оно прискорбно опечалит вас, когда бы вы ни прочли его. Не читайте его теперь.

Я положил письмо в свой бумажник.

Пересмотр шестнадцатой и семнадцатой главы Бетереджева рассказа покажет, что я имел основание поберечь себя таким образом в то время, когда силы мои подвергались жестоким испытаниям. Несчастная женщина после того дважды решалась на последнюю попытку заговорить со мной. И оба раза я имел несчастие (видит Бог, как неумышленно!) оттолкнуть ее начинания. В пятницу вечером, как это весьма верно описывает Бетередж, она застала меня одного у бильярда. Обхождение и слова ее внушали мне мысль, — а кому же она не внушила бы ее при таких обстоятельствах, — что она хотела сознаться в преступном участии относительно пропажи алмаза. Ради ее самой, я нарочно не выказал особенного любопытства. Я нарочно смотрел на бильярдные шары, вместо того чтобы смотреть на нее, — и что же было следствием этого? Она ушла от меня, оскорбленная до глубины сердца! В субботу, — когда она, после сказанного ей Пенелопой, должна была предвидеть, что отъезд мой близок, — нас преследовала та же роковая судьба. Она еще раз попыталась встретить меня на тропинке у кустарников и застала меня с Бетереджем и приставом Коффом. Пристав, имея в виду тайную цель, сослался при ней на мое участие в Розанне Сперман. А я снова, ради ее самой, бедняжки, — ответил полицейскому чиновнику наотрез и громким голосом, чтоб она тоже могла меня слышать, а объявил, что «не принимаю никакого участие в Розанне Сперман». При этих словах, которые должны были предостеречь от попытки к разговору со мной наедине, они повернулась и ушла, сознав опасность, как мне показалось тогда: на самом же деле, как мне известно теперь, осудив себя на самоубийство. Далее я уже изложил цепь событий, которые привели меня к поразительному открытию в зыбучих песках. Взгляд на прошлое теперь дополнен. От самоубийства на зыбучих песках, с его странным и страшным влиянием на теперешнее мое положение, и планы будущего, я перехожу к интересам живых людей в этом рассказе и к тем событиям, которые начинали уже мостить дорогу к медленному и трудному пути из мрака на свет.

Само собой разумеется, что я пошел на станцию железной дороги в сопровождении Бетереджа. Письмо я взял в карман, а шлафрок бережно упаковал в небольшой чемоданчик, с целью повергнуть то и другое на исследование мистера Броффа в тот же вечер.