— Холодновато! — сказал мистер Брофф. С этим словом, в виде комментария на мой ответ, он еще раз прошелся из угла в угол. — Попросту, по-английски, — сказал он, — надо обратить мой дом в западню, чтоб изловить мисс Рэйчел, на приманку в виде приглашение от моей жены и дочерей. Будь вы кто иной, а не Франклин Блек, или будь это дело хоть крошечку помаловажней, я бы отказал наотрез. В теперешних обстоятельствах, я твердо уверен, что Рэйчел, если живы будем, поблагодарит меня за измену ей на старости лет. Считайте меня сообщником. Рэйчел будет приглашена сюда на целый день, и вы получите надлежащее уведомление.
— Когда же? Завтра?
— Завтра еще не успеем получить и ответа ее. Ну, послезавтра.
— Как вы дадите мне знать?
— Будьте дома все утро и ждите, — я зайду.
Я поблагодарил его с искреннею признательностью за оказываемую мне неоцененную помощь, и отклонив гостеприимное приглашение переночевать в Гампстеде, вернулся на свою квартиру в Лондон.
О следующем дне я могу сказать лишь то, что продолжительнее его не видал во всю жизнь. Как ни сознавал я свою невинность, как ни был уверен в том, что подлый извет, тяготевший надо мной, рано или поздно рассеется, тем не менее меня угнетало какое-то чувство самоунижения, инстинктивно не дозволявшее мне видеться с кем-нибудь из моих друзей. Мы часто слышим (почти всегда, впрочем, от поверхностных наблюдателей), что преступление может иметь вид невинности. Я считаю бесконечно более справедливою аксиомой, что невинность может казаться преступлением. Я дошел до того, что приказал отказывать всем, кто бы ни зашел посетить меня, и осмелился выйти лишь под кровом ночи. На следующее утро мистер Брофф застал меня за чаем. Он подал мне большой ключ и объявил, что в первый раз от роду стыдится самого себя.
— Приедет?
— Приедет сегодня полдничать и провести время с моею женой и дочерьми.
— А мистрис Брофф и ваши дочери тоже в секрете?
— Неизбежно. Но у женщин, как вы могли заметить, нет никаких правил. Моя семья не чувствует моих угрызений совести. Так как цель этого — помирить вас, то жена и дочери совершенно спокойно смотрят сквозь пальцы на употребляемые средства, точно иезуиты.
— Бесконечно обязав им. А что это за ключ?
— От калитки в стене моего садика. Будьте там в три часа пополудни. Проберитесь садом и войдите в дом через теплицу. Минуйте маленькую гостиную и отворите дверь, которая ведет в комнату с фортепиано. Там вы найдете Рэйчел, — и одну!
— Как мне благодарить вас!
— А вот как. Не вините
С этими словами он ушел.
Мне еще следовало ждать несколько томительных часов. Чтоб убить время, я просмотрел письма ко мне. В числе их было одно от Бетереджа.
Я торопливо распечатал его. К удивлению и разочарованию моему, оно начиналось извинением, уведомлявшим меня, чтоб я не ждал важных вестей. На следующей строчке появился вечный Ездра Дженнингс! Он остановил Бетереджа по дороге по станции и спросил, кто я. Узнав мое имя, он рассказал своему хозяину, мистеру Канди, о нашем свидании. Мистер Канди, услыхав это, сам поехал к Бетереджу выразить ему сожаление о том, что мы с ним не встретились. Он, по некоторым причинам, особенно желал бы переговорить со мной и просил, чтоб я уведомил его, в следующий раз, как буду поблизости Фризингалла. Вот в чем заключались вся суть письма моего корреспондента, если не считать кое-каких характеристичных изречений Бетереджевой философии. Любящий, верный старик сознавался, что написал письмо «просто из удовольствия писать ко мне».
Я скомкал письмо к себе в карман и минуту спустя забыл о нем при всепоглощающем интересе предстоящего свидания с Рэйчел. Как только на Гампстедской церкви пробило три, я вложил данный мне мистером Броффом ключ в замок калитки у садовой стены. Едва вступя в сад и снова запирая калитку изнутри, я, надо сознаться, ощутил какую-то робость преступника относительно грядущего. Я осторожно огляделся на все стороны, подозревая присутствие каких-то неожиданных свидетелей в одном из неведомых закоулков сада. Но страх мой ничем не оправдывался. Тропинки, все до одной, пустынны; птицы и пчелы — единственные свидетели.
Я пробрался садом, вошел через теплицу и миновал маленькую гостиную. Взявшись за ручку противоположной двери, я услышал несколько жалобных аккордов, взятых на фортепиано в той комнате. Она часто коротала свой досуг, сидя за инструментом, в то время как я гостил в доме ее матери. Я должен был немного переждать и собраться с духом. В этот торжественный миг прошлое и настоящее возникли предо мной рядом, и противоположность их потрясала меня.
Прошло несколько минут; мужество мое пробудилось; я отворил дверь.
Как только я показался на пороге, Рэйчел встала из-за фортепиано. Я затворил за собой дверь. Мы молча глядели друг на друга через всю комнату. Встав с места, она, казалось, уже не могла пошевельнуться. Все прочие способности ее, как телесные, так и душевные, по-видимому, сосредоточились в ее взгляде.
