Лунный камень полностью

— Или у вас есть какая-нибудь цель, непонятная мне? Какой-нибудь низкий страх за будущность, относительно меня? Говорят, вы стали богатым человеком по смерти отца. Не пришли ли вы вознаградить меня за утрату моего алмаза? Может быть, у вас еще осталось настолько совести, чтобы стыдиться этого? Не в этом ли разгадка вашей претензии на невинность и басни о Розанне Сперман? Не стыд ли в основе всей этой лжи, на этот раз?

Тут я прервал ее. Я более не владел собой.

— Вы нанесли мне позорное оскорбление! — горячо вырвалось у меня. — Вы подозреваете меня в краже вашего алмаза. Я имею право и хочу знать, по какой причине?

— Подозреваю вас! — воскликнула она, не уступая мне в гневе, — бессовестный, я сама, своими глазами видела, как вы взяли алмаз.

Открытие, блеснувшее мне в этих словах, мгновенно ниспровергнув точку зрения, на которую так полагался мистер Брофф, поразило меня в конец. При всей моей невинности, я безмолвно стоял перед нею. В ее глазах, в глазах всякого, я должен был казаться человеком, ошеломленным изобличением его вины. Она отступила перед зрелищем моего унижения, и ее торжества. Внезапное безмолвие, овладевшее мной, по-видимому, пугало ее.

— Я щадила вас в то время, — сказала она, — я пощадила бы вас и теперь, если бы вы не заставили меня говорить.

Она пошла прочь, как бы собираясь выйти из комнаты, и приостановилась в нерешимости, не дойдя до двери.

— Зачем вы пришли сюда унижаться? — спросила она, — зачем вы пришли унижать и меня?

Она прошла еще несколько шагов и опять остановилась.

— Бога ради, скажите что-нибудь! — воскликнула она в порыве волнения, — если в вас осталось сколько-нибудь жалости, не дайте мне так низко упасть в своих глазах! Скажите что-нибудь и выгоните меня.

Я подошел к ней, почти не сознавая, что делаю. Вероятно, у меня была смутная мысль удержать ее, пока она выскажется. С той минуты как я узнал, что уликой, обвинявшею меня в понятии Рэйчел, было свидетельство ее собственных глаз, все — даже убеждение в своей невинности, — все спуталось у меня в голове. Я взял ее за руку; старался говорить с твердостью и дельно, но только и мог сказать:

— Рэйчел, вы когда-то любили меня.

Она затрепетала и отвернулась от меня. Рука ее бессильно дрожала в моей руке.

— Пустите, — слабо проговорила она.

Мое прикосновение, по-видимому, — сказало на нее то же действие, как звук моего голоса при входе в комнату. После того, как она назвала меня трусом, после ее признания, заклеймившего меня вором, она все еще была в моей власти, пока рука ее лежала в моей руке.

Я тихо вернул ее на средину комнаты и усадил рядом с собой.

— Рэйчел, — сказал я, — я не могу объяснить вам противоречие в том, что хочу сказать. Я могу только высказать правду, как вы ее высказали. Вы видели, собственными глазами видели, как я взял алмаз. А я перед Богом, который слышит вас, объявляю вам, что теперь только убеждаюсь в том, что взял его. Вы все еще сомневаетесь?

Она не обратила внимания на мои слова и не слыхала меня. «Пустите мою руку», слабо повторила она. То был единственный ответ. Голова ее склонилась ко мне на плечо, а рука бессознательно сжала мою руку в то самое время, как она просила пустить ее.

Я удерживался от повторения вопроса. Но тут моя сдержанность кончилась. Возможность когда-нибудь поднять голову среди честных людей зависела от возможности заставить ее сделать полное призвание. Единственная остававшаяся мне надежда заключалась в том, что Рэйчел могла пропустить что-нибудь в цепи улик, — быть может, какую-нибудь мелочь, которая тем не менее, при тщательном исследовании, могла стать средством конечного восстановление моей невинности. Сознаюсь, что я удержал ее руку. Сознаюсь, что заговорил с нею, как в былое время, со всем сочувствием и доверием, насколько мог их в себе вызвать.

— Я кое о чем попрошу вас, — сказал я, — я попрошу вас рассказать мне все случавшееся с той минуты, как мы пожелали друг другу покойной ночи, и до того времени, когда вы увидали, что я взял алмаз.

Она подняла голову с моего плеча и попробовала высвободить руку.

— Ах, зачем возвращаться к этому? — проговорила она, — зачем вспоминать?

— Вот зачем, Рэйчел. И вы, и я, оба мы жертвы какого-то чудовищного заблуждения под маской истины. Если мы вместе проследим все происшедшее в день вашего рождения, мы можем рассеять наши недоразумения.

Она снова склонила голову на мое плечо. Слезы переполняли ее глаза и тихо катались по щекам.

— Ах, — сказала она, — разве у меня-то не было этой надежды? Разве я не пробовала взглянуть на это так же, как вы теперь смотрите?

— Вы пробовала одна, — ответил я, — вы не пробовали при моей помощи.

Эти слова, казалось, пробудили в ней некоторую долю надежды, какую я ощущал, когда произносил их. Она отвечала на мои вопросы более нежели с покорностью, напрягала свой ум, охотно открывала мне всю свою душу.

— Начнем с происшедшего после того, как мы пожелали друг другу покойной ночи, — сказал я. — Вы легли в постель? Или сидели еще?

— Легла в постель.