Лунный камень полностью

Мне пришло в голову опасение, что я слишком внезапно вошел. Я ступил несколько шагов к ней на встречу. «Рэйчел», тихо проговорил я.

Звук моего голоса возвратил ей способность двигаться и краску на лицо. Она с своей стороны, тоже приблизилась, все еще молча. Медленно, словно подчиняясь независящему от нее влиянию, ближе и ближе подходила она ко мне, а живой, темный румянец разливался у нее по щекам, и в глазах, с каждым мигом все ярче просвечивая, восстановлялось разумное выражение. Я забыл ту цель, которая привела меня к ней; забыл про низкое подозрение, тяготевшее над моим добрым именем, утратил всякое сознание прошлого, настоящего и будущего. Я ничего не видал, кроме приближения любимой женщины. Она дрожала; остановилась в нерешительности. Я не мог более сдерживать себя, принял ее в объятия, и покрыл поцелуями ее лицо. Была минута, когда мне показалось, что поцелуи мои не остаются без ответа, словно и для нее также настала минута забвения. Но не успела еще эта мысль образоваться в уме моем, как первый сознательный поступок ее дал мне почувствовать, что она помнит. С криком, похожим на крик ужаса, с силой, которой едва ли я мог бы противиться, если б и хотел, она толкнула меня прочь от себя. Я прочел в глазах ее беспощадный гнев, беспощадное презрение в усмешке. Она смерила меня взглядом с головы до ног, как бы оскорбившего ее незнакомого человека.

— Трус! — проговорила она, — низкий, негодный, бездушный трус!

То была первые слова ее. Обращаясь ко мне, она выбрала невыносимейший укор, какой только может услыхать мужчина из уст женщины.

— Мне помнится время, Рэйчел, — сказал я, — когда вы умели более достойным образом выразить мне, что я оскорбил нас. Прошу прощения.

Некоторая доля ощущаемой мною горечи, по-видимому, сообщалась моему голосу. При первых словах моего ответа, глаза ее, миг тому назад отвращенные от меня, невольно снова остановились на мне. Она отвечала, понизив голос и с какою-то упрямою сдержанностью, до сих пор мне совершенно неизвестною в ней.

— Мне, быть может, извинительно, — сказала она. — После того что вы сделали, мне кажется, низко с вашей стороны искать во мне доступа по-сегодняшнему; только трус, кажется, решился бы произвести опыт над моею слабостью, только трус, кажется, и мог воспользоваться нечаянностью, когда я допустила расцеловать себя врасплох. Впрочем, это женский взгляд. Я должна была знать, что он не мог быть вашим взглядом. Лучше бы мне удержаться и ничего не говорить.

Извинение было невыносимее обиды. Оно унизило бы падшего из падших.

— Если бы честь моя не была в ваших руках, — сказал я, — то я сейчас же ушел бы с тем, чтобы никогда более не видать вас. Вы говорили о чем-то мною сделанном. Что же я сделал?

— Что вы сделали! Вы это спрашиваете у меня?

— Спрашиваю.

— Я сохранила втайне ваш позор, — ответила она, — и претерпела все последствие утайки. Ужели я не вправе требовать, чтобы меня избавили от оскорблений подобным вопросом? Разве в вас умерло всякое чувство благородства? Вы когда-то была джентльменом. Вы когда-то была дорога моей матери и еще дороже мне…

Голос изменил ей. Она упала в кресло, отвернулась от меня, и закрыла лицо руками.

Я переждал немного, пока мог заговорить с уверенностью. Не знаю, что я сильнее ощущал в этот, миг безмолвия — колкое ли ее презрение или гордую решимость, удерживавшую меня от всякого сочувствие ее скорби.

— Если вы не заговорите первая, — сказал я, — и я должен это сделать. Я пришел сюда поговорить с вами об одном важном деле. Угодно ли вам оказать мне простую справедливость, выслушав то, что я скажу?

Она не шевельнулась, ничего не ответила. Я не повторил своей просьбы, я ни шагу не приблизился к ее креслу. С гордостью, не уступавшею в упорстве ее гордости, я рассказал ей о своем открытии на зыбучих песках и обо всем, что повело к нему. Рассказ необходимо занял несколько времени. С начала до конца, она ни разу не оглянулась на меня, и не произнесла ни слова.

Я сдерживал свой гнев. Целая будущность моя зависела, по всему вероятию, от того, чтобы не потерять самообладание в эту минуту. Настало время проверить опытом теорию мистера Броффа. В нетерпении произвесть этот опыт, я обошел кресло и стал прямо против нее.

— Я хочу предложить вам один вопрос, — сказал я, — это заставляет меня снова вернуться к помянутому предмету. Показывала вам Розанна Сперман этот шлафрок? Да, — или нет?

Она задрожала всем телом и подошла близко ко мне. Глаза ее пытливо глядела мне в лицо, словно стараясь прочесть в нем что-то доселе неизвестное.

— Не с ума ли вы сошли? — спросила она.

Я все еще удерживался, и спокойно проговорил:

— Рэйчел, ответите ли вы на мой вопрос?

Она продолжала, не обращая внимания.