Лунный камень полностью

Я выпустил ее руку, встал и прошелся по комнате. Всевозможные вопросы были разрешены. Все подробности, каких только я мог пожелать, была сообщены мне. Я даже не возвращался к мысли о лунатизме и опьянении; бесполезность того и другого предположения доказывалась на этот раз свидетельством очевидца. Что еще сказать? Что оставалось делать? Предо мной возникал ужасный факт воровства, — единственный видимый, осязаемый факт посреди непроницаемого мрака, заволакивавшего все остальное. Ни проблеска путеводного света, в то время как я овладел тайной Розанны Сперман на зыбучих песках, и ни проблеска этого света теперь, когда, обратясь к самой Рэйчел, я выслушал из уст ее ненавистный рассказ о той ночи.

На этот раз она первая нарушила молчание.

— Ну? — сказала она, — вы спрашивали, я отвечала. Вы заставили меня надеяться на что-то, потому что сами надеялись. Что же вы окажете на это?

Тон ее предупредил меня, что мое влияние над нею снова потеряно.

— Мы должны были вместе проследить все происшедшее в день моего рождения, — продолжила она, — и рассеять ваши недоразумения. Удалось ли нам?

Она беспощадно ждала ответа. Отвечая ей, я сделал роковую ошибку: раздражающая безвыходность моего положения пересилила во мне самообладание. Я стал поспешно и совершенно бесполезно укорять ее в молчании, которое до сих пор держало меня в неведении истины.

— Если бы вы это высказали, когда следовало, — начал я, — если бы вы оказали мне простую справедливость, объяснясь…

Она перебила меня гневным криком. Немногие слова, сказанные мной, по-видимому, вызвала в ней мгновенный порыв бешенства.

— Объяснясь! — повторила она, — О, да есть ли на свете еще хоть один человек подобный этому? Я щажу его, когда у меня сердце разрывается; я заслоняю его, когда дело идет о моей собственной репутации; он же, именно он, идет против меня, и говорит, что я должна была объясниться! После моей веры в него, после моей любви к нему, после моих дум о нем в течении целого дня, и грез по ночам, он дивится еще, зачем я не обвинила его в позоре при первой встрече: милый мой, вы вор, я любила, и уважала в вас моего героя, а вы пробрались в мою комнату под кровом ночи и украли мой алмаз! Не это ли должна я была сказать вам? негодяй вы, низкий негодяй! Да я отдала бы полсотни алмазов, чтобы не видеть такой лжи на вашем лице, какую вижу сегодня!

Я взялся за шляпу.

Щадя ее, — да! по чести могу оказать: щадя ее, я молча пошел и отворил дверь, через которую входил давеча в комнату.

Она последовала за мной, вырвала у меня ручку двери, затворила ее, и указала мне на оставленное место.

— Нет, проговорила она, — погодите! Выходит, что я должна оправдать свое поведение перед вами. Извольте же остаться, и выслушать. Или вы унизитесь до подлейшей низости и силой вырветесь отсюда?

Сердце мое разрывалось при виде ее, сердце мое разрывалось от ее слов; я только знаком и мог ответить ей, что подчиняюсь ее воде. Яркий румянец гнева стал отливать с лица ее, когда я вернулся, и молча сел на стул. Она помедлила, собираясь с силами. Когда же заговорила, в ней заметен был лишь один признак волнения: она говорила, не глядя на меня; руки ее была крепко сжаты на коленях, а глаза потуплены в землю.

— Так я должна была оказать вам простую справедливость, объяснясь, — сказала она, повторяя мои слова. — Вы увидите, пробовала ли я оказать вам справедливость, или нет. Я вам сейчас говорила, что не спала, и не ложилась в постель, после того как вы вышли из гостиной. Нет надобности докучать вам, останавливаясь на том, что я думала, вы не поймете моих мыслей, — я только скажу, что я сделала по прошествии некоторого времени, когда опомнилась. Я не хотела будить весь дом и рассказывать всем о случившемся, как бы следовало сделать. Несмотря на все виденное мной, я еще довольно любила вас для того, чтобы скорее поверить — чему бы то ни было! любой небылице, — нежели допустить мысль, что вы были сознательным вором. Думала я, думала и решалась наконец писать к вам.

— Я не получал письма.