Лунный камень полностью

— Знаю, что не получали. Погодите, я вам скажу, почему именно. Мое письмо ничего не высказывало прямо. Оно погубило бы вас на всю жизнь, попав в чужие руки. В нем говорилось только, — хотя вы, вероятно, поняли бы меня, что я имею основание считать вас несостоятельным должником, и знаю по собственному опыту и по опыту моей матери, как вы неосторожны и не слишком разборчивы в средствах доставать необходимые деньги. Вы вспомнили бы о посещении вас французским адвокатом и поняли бы, на что я намекаю. Далее, читая с некоторым вниманием, вы дошли бы до предложения, которое я хотела вам сделать, — тайного (на слова, заметьте, не было бы сказано в явь даже между нами!) предложение займа такой значительной суммы, какую только можно достать. И я достала бы! — воскликнула она, снова вспыхивая румянцем и снова взглянув на меня, — я сама заложила бы алмаз, если бы не могла достать денег иным путем! В таких выражениях я, и написала к вам. Погодите, мало того. Я устроила так, чтобы Пенелопа отдала вам письмо, когда возле вас никого не будет. Я намеревалась запереться в своей спальне и отворить гостиную на все утро. Я надеялась, от всего сердца, от всей души надеялась, что вы воспользуетесь случаем и тайно положите алмаз обратно в ящик.

Я попробовал заговорить. Она остановила меня нетерпеливым движением руки. Ощущение ее так быстро менялись, что гнев уже снова закипал в ней. Она встала с кресла и подошла ко мне.

— Знаю, что вы хотите сказать, — продолжала она, — вы хотите опять напомнить мне, что не получали моего письма. Это вот почему: я изорвала его.

— По какой причине? — спросил я.

— По самой уважительной. Я предпочла скорее разорвать его, чем бросить такому человеку как вы! Какова была первая весть, дошедшая до меня поутру? Что я услыхала именно в то самое время, когда мой замысел созрел? Я узнала, что вы — вы!!! — первый обратились к полиции. Вы были деятелем, начинателем; вы более всех хлопотали о розыске драгоценности! Вы простирали свою смелость до того, что желали переговорить со мной о пропаже алмаза, того алмаза, который сами украли, того алмаза, что все это время был в ваших руках! После этого доказательства вашего отвратительного лукавства и хитрости, я разорвала письмо. Но и тогда, — в то время как меня до бешенства доводили пытливые расспросы полицейского, присланного вами, и тогда в уме моем тяготело что-то роковое, не дозволявшее мне выдать вас. Я сказала себе: «он играл низкую комедию перед всеми домашними. Посмотрим, сыграет ли он ее предо мной». Кто-то сказал мне, что вы на террасе. Я заставила себя глядеть на вас и говорить с вами. Вы забыли, что я вам говорила тогда?

Я мог бы ответить, что помню все до единого слова. Но к чему бы послужил этот ответ в такую минуту? Мог ли я сказать ей, что слова ее удивили меня, огорчили, выказали мне ее в состоянии опасного нервного раздражения, и даже возбудили во мне минутное сомнение, точно ли пропажа алмаза составляет для нее такую же тайну как и для всех нас, но что я не видал в них ни проблеска действительной правды? Не имея ни малейшего доказательства для восстановления своей невинности, мог ли я уверить ее, что я менее всякого постороннего человека догадывался об истинном смысле ее слов, сказанных мне на террасе?

— Может быть, вам удобнее забыть это; мне — приличнее вспомнить, — продолжала она, — я знаю, что я говорила, потому что обдумала это про себя прежде чем сказать. Я давала вам возможность за возможностью сознаться в правде. Я ничего не пропустила из того, что могла сказать, и разве только прямо не сказала вам, что знаю, как вы совершили кражу. А вы, вместо всякого ответа, поглядели на меня с видом удивления, и невинности в лукавом лице, точь-в-точь как смотрели на меня сегодня, как и теперь смотрите! В то утро я рассталась с вами, узнав наконец, что вы такое были и есть, — самый низкий из всех негодяев.

— Если бы вы в то время высказалась, Рэйчел, вы могли бы расстаться со мной, зная, что жестоко оскорбили невинного.