— Скажите приставу Коффу, — возразил он, — что, по-моему, открытие истины зависит от открытия того лица, которое заложило алмаз; и сообщите мне, что на это скажет опытность пристава.
Так мы расстались в тот вечер. На другой день, рано поутру, я отправился в миленький городок Доркинг, место отдохновение пристава Коффа, указанное мне Бетереджем.
Расспросив в гостинице, я получал надлежащие сведение о том, как найти коттедж пристава. Он стоял на проселочной дороге, невдалеке от города, приютясь посреди облегающего его садика, защищенного сзади и с боков арочною кирпичною стеной, и спереди высокою живою изгородью. Ярко-раскрашенные решетчатые ворота была заперты. Позвонив в колокольчик, я заглянул сквозь решетку и увидал повсюду любимый цветок великого Коффа, в саду, на крыльце, под окнами. Вдали от преступлений и тайн большего города, знаменитый ловец воров доживал сибаритом последние годы жизни, покоясь на розах!
Прилично одетая пожилая женщина отворила мне ворота и сразу разрушила все надежды, какие я питал на помощь пристава Коффа. Он только вчера выехал в Ирландию.
— Что же, он по делу туда поехал? — спросил я.
Женщина улыбнулась.
— У него теперь одно дело, сэр, — сказала она — это розы. Садовник какого-то ирландского вельможи нашел новый способ выращивать розы, — вот мистер Кофф и поехал разузнать.
— Известно вам, когда он вернется?
— Наверно нельзя ожидать, сэр. Мистер Кофф говорил, что может вернуться
Я подал ей свою карточку, предварительно написав на ней карандашом. «Имею кое-что сообщить о Лунном камне. Уведомьте меня тотчас по приезде». После этого ничего не оставалось более, как покориться силе обстоятельств и вернуться в Лондон.
При раздраженном состоянии моего ума в описываемое время, неудачная поездка в коттедж пристава только усилила во мне тревожное побуждение действовать как бы то ни было. В день моего возвращения из Доркинга я решился на следующее утро снова попытаться проложить себе дорогу, сквозь все препятствия, из мрака на свет.
В какой форме должна была проявиться следующая попытка? Будь со мной бесценный Бетередж, в то время как я обсуждал этот вопрос, и знай он мои тайные мысли, он объявил бы, что на этот раз во мне преобладает немецкая сторона моего характера. Без шуток, очень может быть, что немецкое воспитание обусловило тот лабиринт бесполезных размышлений, в котором я плутал. Почти всю ночь просидел я, куря, и создавая теории, одна другой невероятнее. Когда же заснул, то мечты, в которые погружался наяву, преследовала меня, и в грезах. К утру я проснулся, ощущая в мозгу нераздельную путаницу объективной субъективности с субъективною объективностью. Этот день, — долженствовавший быть свидетелем новой попытки моей к практическим предприятиям, — я начал тем, что усомнился, имею ли право (на основании частой философии) считать какой бы то ни было предмет (в том числе и алмаз) действительно существующим.
Не могу сказать, долго ли провитал бы я в тумане своей метафизики, если бы мне пришлось выбираться оттуда одному. Но оказалось, что на помощь мне явился случай и благополучно выручил меня. В это утро я случайно видел тот самый сюртук, который был на мне в день моего свидания с Рэйчел. Отыскивая что-то в карманах, я нашел какую-то скомканную бумагу, и вытащив ее, увидел забытое мной письмо Бетереджа.
Было бы грубо оставить без ответа письмо доброго старого друга. Я сел к письменному столу и перечел письмо.
Не всегда легко отвечать на письма, не заключающие в себе ничего важного. Настоящая попытка Бетереджа вступить в переписку принадлежала именно к этой категории. Помощник мистера Канди, он же Ездра Дженнингс, — сказал своему хозяину, что видел меня; а мистер Канди в свою очередь желал меня видеть и кое-что передать мне в следующий раз, как я буду во фризингальском околотке. В ответ на это не стоило тратить бумага. Я сидел, от нечего делать рисуя на память портреты замечательного помощника мистера Канди на листке бумаги, который хотел посвятить Бетереджу, как вдруг мне пришло в голову, что неизбежный Ездра Дженнингс опять подвертывается мне на пути! Я перебросил в корзину с ненужными бумагами по крайней мере дюжину портретов пегого человека (во всяком случае, волосы выходили замечательно похожи), и время от времени дописывал ответ Бетереджу. Письмо целиком состояло из одних общих мест, но имело на меня превосходное влияние. Труд изложения нескольких мыслей простым английским языком совершенно расчистил мой ум от туманной чепухи, наполнявшей его со вчерашнего дня.
