Он кивнул годовой, улыбнулся и, кажется, думал, бедняга, что ему удалось-таки скрыть полнейшую несостоятельность памяти, своевременно пустив в ход свою находчивость. Это подействовало на меня так тяжело, что я тотчас, — как ни был глубоко заинтересован в том, чтоб он припомнил забытое, — перевел разговор на местные интересы. Тут у него пошло как по маслу. Сплетни о городских скандальчиках и ссорах, случившихся даже за месяц тому назад, приходили ему на память. Он защебетал с некоторою долей гладкой, свободно текучей болтовни прежнего времени. Но и тут бывали минуты, когда он в самом разгаре своей говорливости вдруг запинался, — опять взглядывал на меня с выражением беспредметного любопытства, — потом овладевал собою и продолжал. Я терпеливо сносил свое мучение (разве не мука, сочувствуя лишь всемирным интересам, погружаться с молчаливою покорностью в новости провинциального городка?), пока не увидал на каминных часах, что визит мой продолжился уже более получаса. Имея некоторое право считать жертву принесенною, я стал прощаться. Пожимая мне руку, мистер Канди еще раз добровольно возвратился к торжеству дня рождения.
— Я так рад, что мы с вами встретилась, — сказал он, — у меня все на уме было, право, мистер Блек, у меня было на уме поговорить с вами. Насчет обеда-то у леди Вериндер, знаете? Весело попировали, очень весело попировали, не правда ли?
Повторяя эту фразу, он, кажется, менее чем в первый раз был уверен в том, что предотвратил мои подозрение относительно утраты его памяти. Облако задумчивости омрачило его лицо; намереваясь, по-видимому, проводить меня до крыльца, он вдруг переменил намерение, позвонил слугу и остался в гостиной.
Я тихо сошел с лестницы, обессиленный сознанием, что он точно хотел сообщить мне нечто существенно важное для меня, и оказался нравственно несостоятельным. Ослабевшая память его, очевидно, была способна лишь на усилие, с которым он припоминал, что хотел поговорить со мной. Только что я сошел с лестницы и поворачивал за угол в переднюю, где-то в нижнем этаже отворилась дверь, и тихий голос проговорил за мной:
— Вероятно, сэр, вы нашли прискорбную перемену в мистере Канди?
Я обернулся, и стал лицом к лицу с Ездрой Дженнингсом.
Хорошенькая служанка доктора поджидала меня, держа наготове отворенную дверь на крыльцо. Утренний свет, ослепительно врываясь в переднюю, озарил все лицо помощника мистера Канди в тот миг, как я обернулся и поглядел на него. Не было возможности оспаривать заявление Бетереджа, что наружность Ездры Дженнингса вообще говорила не в его пользу. Смуглый цвет лица, впалые щеки, выдающиеся скулы, задумчивый взгляд, выходящие из ряду пегие волосы, загадочное противоречие между его лицом и станом, придававшее ему как-то разом вид старика и молодого человека, — все было в нем расчитано на произведение более или менее неблагоприятного впечатление на посторонних. И однако же, сознавая все это, я должен сказать, что Ездра Дженнингс возбуждал во мне какое-то непонятное сочувствие, которого я никак не мог подавить. В то время как светскость заставляла меня ответить на его вопрос, что я действительно нашел прискорбную перемену в мистере Канди, и затем выйти из дому, участие к Ездре Дженнингсу приковало меня к месту и дало ему возможность поговорить по мной о своем хозяине, которого он очевидно поджидал.
— Не по дороге ли нам, мистер Дженннигс? — сказал я, видя, что он держат в руке шляпу, — я хочу зайти к моей тетушке, мистрис Абльвайт.
Ездра Дженнингс отвечал, что ему надо повидать больного, и это будет по дороге.
Мы вместе вышли из дому. Я заметил, что хорошенькая служанка, — олицетворенная улыбка и любезность в то время как я на прощаньи пожелал ей доброго утра, — выслушивая скромное заявление Ездры Дженннигса о том, когда он вернется домой, поджимала губки и явно старалась избегать его взгляда. Очевидно, бедняга не был домашним любимцем. А вне дома, по уверению Бетереджа, его нигде не любили. «Какова жизнь!» подумал я, сходя с докторского крыльца.
Упомянув о болезни мистера Канди, Ездра Дженннигс, по-видимому, решился предоставить мне возобновление разговора. Молчание его как бы говорило: «теперь ваша очередь». Я также имел причину коснуться болезни доктора и охотно принял на себя обязанность заговорить первым.
— Судя по той перемене, которую я замечаю в нем, — начал я, — болезнь мистера Канди была гораздо серьезнее, нежели я думал.
— Уж и то чудо, что он ее пережил, — сказал Ездра Дженннигс.
— Что, у него всегда такая память как сегодня? Он все старался заговорить со мной…
— О чем-нибудь случавшемся до его болезни? — спросил помощник, видя, что я не решался договорить.
— Да.
