— Да и я не могу описать ее точнее, — ответил Ездра Дженнингс, — с самого начала и до конца горячка эта не определялась специфически. Я тотчас послал за двумя городскими медиками, приятелями мистера Канди, чтоб они навестили его и сказали мне свое мнение о болезни. Они соглашались со мной, что это дело серьезное; но оба сильно противилась моему взгляду на способ лечения. Мы совершенно расходились в заключениях, выведенных нами по пульсу больного. Оба доктора, имея в виду быстроту биения, объявили единственно возможным ослабляющий путь лечения. С своей стороны, я признавал быстроту пульсации, но кроме того обратил их внимание на ее опасную слабость, — признак истощения организма, явно требовавшего возбудительных лекарств. Оба доктора стояли за отвар из гречневой муки, лимонад, ячменную воду и тому подобное. Я хотел давать ему шампанского или водки, аммиаку и хинину. Как видите, серьезное разногласие во мнениях! Разногласие между двумя докторами, пользовавшимися упроченною местною репутацией, и каким-то иностранцем, принятым в помощники. В первые два мне ничего не оставалось более, как уступить старшим и мудрейшим, а между тем больному становилось хуже да хуже. Я вторично попробовал обратиться к ясному, неопровержимо ясному доказательству пульсации. Быстрота ее не угомонилась, а слабость возросла. Оба доктора обиделись моих упрямством. «Вот что, мистер Дженнингс», говорят, — «что-нибудь одно: или мы будем лечить его, или уж вы лечите». Я говорю: «господа, позвольте мне подумать минут пять, а я вам отвечу так же просто, как вы спрашиваете». Прошло пять минут, а ответ мой был готов. Спрашиваю их: «Вы положительно отказываетесь испытать возбудительные средства?» Они отказались. «А я, господа, намерен тотчас же испытать их». — «Попробуйте, мистер Дженнингс, — и мы тотчас отказываемся лечить». Я послал в погреб за бутылкой шампанского, и собственноручно поднес больному полстакана. Оба доктора взялись за шляпы и вышли вон.
— Вы приняли на себя большую ответственность, — сказал я, — на вашем месте я, кажется, побоялся бы.
— На моем месте, мистер Блек, вы вспомнили бы, что мистер Канди взял вас к себе помощником в таких обстоятельствах, вследствие которых вы стали должником его на всю жизнь. На моем месте, вы видели бы, что ему становится час от часу хуже, и скорее рискнули бы всем на свете, чем допустили, чтоб единственный на земле друг умер на ваших глазах. Не думайте, что я вовсе не сознавал своего страшного положения! Бывали минуты, когда я чувствовал все горе моего одиночества, всю опасность ужасной ответственности. Будь я счастливый, зажиточный человек, мне кажется, я пал бы под бременем взятой на себя обязанности. Но у меня никогда не бывало счастливой поры, на которую я мог бы оглянуться; никогда у меня не было спокойствия духа, которое я мог бы поставить в противоположность тогдашней тревоге ожидания, — и я остался непоколебимо верен своей решимости до конца. В то время дня, когда моему пациенту становилось лучше, я пользовался необходимым отдыхом. В остальные же сутки, пока жизнь его была в опасности, я не отходил от его постели. На закате солнца, как всегда бывает, начинался свойственный горячке бред. Он более или менее длился всю ночь и вдруг прекращался в то страшное время раннего утра, — от двух до пяти часов, — когда жизненные силы самых здоровых людей наиболее ослаблены. Тогда-то смерть косит обильнейшую жатву жизни. Тогда-то я вступал в бой со смертью у постели, споря за то, кому из нас достанется лежащий на ней. Я ни разу не поколебался продолжить лечение, на которое поставил все, как на карту. Когда вино оказалось недействительным, я испытал водку. Когда прочие возбудительные утрачивали свое влияние, я удваивал прием. После долгого ожидания, — подобного, надеюсь, Бог не допустит мне пережить еще раз, — настал день, когда быстрота пульсации слегка, но все-таки заметно, уменьшилась; и что еще лучше, в самом биении пульса произошла перемена: оно стало несомненно тверже и сильнее.
Он изложил это сухое, научное оправдание своих слез совершенно спокойно и безыскусственно, как и все что говорил до сих пор. Тон и манера его с начала и до конца обличала в нем особенное, почти болезненное желание не навязываться на мое участие.
