Лунный камень полностью

— Что касается происшествий того времени, память его безнадежно плоха, — сказал Ездра Дженннигс, — чуть ли не приходится сожалеть и о том, что у него, бедняги, сохранились еще кое-какие остатки ее. Когда он смутно припоминает задуманные планы, — то или другое, что собирался сказать или сделать до болезни, — он вовсе не в состоянии вспомнить, в чем заключались эти планы и что именно хотел он сказать или сделать. Он с грустью сознает свой недостаток и старается скрыть его, как вы могли заметить, от посторонних. Если б он только мог выздороветь, совершенно забыв прошлое, он был бы счастливее. Мы все, пожалуй, были бы счастливее, — прибавил он с грустною улыбкой, — если бы могли вполне забывать!

— Но ведь у всех людей есть и такие событие в жизни, которые весьма неохотно забываются? — возразил я.

— Это, надеюсь, можно сказать о большей части людей, мистер Блек. Но едва ли это справедливо относительно всех. Имеете вы некоторое основание думать, что утраченное воспоминание, которое мистер Канди, говоря с вами, старался возобновить в себе, было бы важно для вас?

Сказав эта слова, он сам первый затронул именно тот пункт, о котором я хотел расспросить его. Участие, питаемое мной к этому странному человеку, побудило меня прежде всего дать ему возможность высказаться; при этом я откладывал то, что мог с своей стороны сказать об его хозяине, пока не уверюсь, что имею дело с человеком, на деликатность и скромность которого можно вполне положиться. Немногое оказанное им до сих пор достаточно убедило меня, что я говорю с джентльменом. В нем было, так сказать, непринужденное самообладание, составляющее вернейший признак хорошего воспитание не только в Англии, но и всюду в цивилизованном мире. С какою бы целью он ни предложил мне последний вопрос, я не сомневался в том, что могу, — до сих пор, по крайней мере, — отвечать ему, не стесняясь.

— Мне сдается, что я должен быть сильно заинтересован в утраченном воспоминании, которого мистер Канди не мог припомнить, — сказал я. — Смею ли я спросить, не можете ли вы указать мне какое-нибудь средство помочь его памяти?

Ездра Дженнингс взглянул на меня со внезапным проблеском участия в задумчивых темных глазах.

— Память мистера Канди недоступна помощи, — сказал он. — Со времени его выздоровления я так часто пытался помочь ему, что в этом отношении могу высказаться положительно.

Я спешил и откровенно сознался в этом. Ездра Дженнингс улыбнулся.

— Может быть, это и не окончательный ответ, мистер Блек. Можно, пожалуй, восстановить утраченное воспоминание мистера Канди, вовсе не прибегая к самому мистеру Канди.

— Право? Может быть, это нескромно с моей стороны, если я спрошу: как именно?

— Вовсе нет. Единственное затруднение для меня в ответе на ваш вопрос заключается в том, чтобы вы поняли меня. Могу ли я рассчитывать на ваше терпение, если вновь коснусь болезни мистера Канди, и на этот раз не обходя некоторых научных подробностей?

— Пожалуйста, продолжайте! Вы уже заинтересовала меня в этих подробностях.

Горячность моя, кажется, забавляла его или, вернее, нравилась ему. Он опять улыбнулся. Тем временем последние городские дома остались позади нас. Ездра Дженнингс приостановился на минуту и сорвал несколько диких цветов на придорожной изгороди.

— Что это за прелесть! — проговорил он, показывая мне маленький букет, — и как мало их ценят в Англии!

— Вы не постоянно жили в Англии? — сказал я.

— Нет. Я родился и частью воспитан в одной из наших колоний. Отец мой был англичанин, а мать… Но мы удалились от нашего предмета, мистер Блек, и это моя вина. Дело в том, что эти скромные придорожные цветочки напоминают мне… Впрочем, это все равно; мы говорили о мистере Канди, возвратимся же к мистеру Канди.

Связав несколько слов, неохотно вырвавшихся у него о самом себе, с тем грустным взглядом на жизнь, который привел его к тому чтобы полагать условие человеческого счастия в полном забвении прошлого, я убедился, что лицо его не обмануло меня, по крайней мере в двух отношениях: он страдал, как немногие страдают, и в английской крови его была примесь чужеземной расы.

— Вы слышали, если я не ошибаюсь, о настоящей причине болезни мистера Канди? — начал он. — В тот вечер как леди Вериндер давала обед, шел проливной дождь. Хозяин мой возвращался назад в одноколке и приехал домой насквозь мокрый. Там он нашел записку от больного, дожидавшегося его и, к несчастию, тотчас отправился навестить заболевшего, даже не переменив платья. Меня в тот вечер тоже задержал один больной в некотором расстоянии от Фризингалла. Вернувшись на следующее утро, я застал грума мистера Канди, ожидавшего меня в большой тревоге; он тотчас провел меня в комнату своего господина. К этому времени беда уже разыгралась: болезнь засела в нем.

— Мне эту болезнь описывали под общим названием горячки, — сказал я.