— Вы, может быть, спросите, зачем я докучал вам этими подробностями? — продолжил он, — по-моему, это было единственное средство, мистер Блек, подготовить вас как следует к тому, что я хочу вам сказать. Теперь, когда вам известно в точности, каково было мое положение во время болезни мистера Канди, вы легко поймете, как сильно я нуждался по временам в противодействии нравственному гнету каким-нибудь развлечением. Несколько лет тому назад я возымел претензию написать, в часы досуга, книгу, посвященную собратьям по профессии, — книгу по чрезвычайно запутанному и мудреному вопросу о мозге и нервной системе. Труд мой, по всей вероятности, никогда не будет кончен, а конечно, уж никогда не напечатается. Тем не менее, я часто коротал за ним часы одиночества, и он-то помогал мне проводить тревожное время, исполненное ожиданий, у постели мистера Канди. Я, кажется, говорил вам, что он бредил? и указал время, в которое бред начинался?
— Да.
— Я довел тогда мое сочинение до того отдела, который касался именно вопроса о бреде. Я не стану более докучать вам моею теорией по этому предмету; ограничусь лишь тем, что вам теперь интересно будет узнать. В течении моей медицинской практики мне часто приходило в голову сомнение, имеем ли мы право, — в случаях болезни с бредом, — заключать, что утрата способности связно говорить необходимо влечет за собой утрату способности связно мыслить. Болезнь бедного мистера Канди подала мне возможность проверить это сомнение на опыте. Я владею искусством скорописания и мог записывать все «бредни» больного, по мере того как они вырывались из уст его. Понимаете ли, мистер Блек, к чему я привел вас наконец?
Я понимал это весьма ясно и с нетерпением ждал продолжения.
— В разное время, — продолжил Ездра Дженнингс, — я воспроизводил скорописные заметки обыкновенным почерком, — оставляя большие пробелы между прерванными фразами и даже отдельными словами в том порядке, как их произносил мистер Канди. Полученный результат я обработал на том же основании, какое прилагается к складыванию детских «разрезных картинок». Сначала все перемешано; но потом можно привести в порядок и надлежащую форму, если только вы возьметесь как следует. Поступая по этому плану, я заполнял пробелы на бумаге тем, что, судя по смыслу слов и фраз с обеих сторон пробела, желал сказать больной; переменял снова и сызнова до тех пор, пока мои прибавление начинали естественно вытекать из предыдущих слов и свободно примыкать к последующим. Вследствие этого я не только заполнил долгие часы досуга и тревоги, но и достиг (как мне казалось) некоторого подтверждения своей теории. Говоря проще, когда я сложил прерванные фразы, то нашел, что высшая способность мышления продолжала действовать в уме больного более или менее последовательно, между тем как низшая способность выражения оказывалась крайне несостоятельною и расстроенною.
— Одно слово! — горячо перебил я, — встречается ли мое имя в этих бреднях?
— А вот послушайте, мистер Блек. В числе письменных доказательств поставленного мной тезиса, — или, лучше оказать, в числе письменных опытов, направленных к подтверждению моего тезиса, —
— Без всякого сомнения! — ответил я, — Вернемтесь поскорее и просмотрим эти бумаги.
— Невозможно, мистер Блек.
— Почему?
— Поставьте себя на минуту в мое положение, — сказал Ездра Дженнингс, — открыли ль бы вы постороннему то, что бессознательно вырывалось из уст больного страдальца и друга, не узнав сначала, точно ли в этом есть необходимость, которая могла бы оправдать вас?
Я сознавал, что он бесспорно прав в этом отношении, но, тем не менее попробовал обсудить вопрос.
— В деле столь щекотливом, как вы его описываете, — возразил я, — мое поведение главнейшим образом зависело бы от самого свойства этого открытия, смотря по тому, компрометирует ли оно моего друга или нет.
— Я давно устранил всякую необходимость обсуждать вопрос с этой стороны, — сказал Ездра Дженнингс, — и тех случаях, когда мои заметки заключали в себе нечто такое, что мистер Канди желал бы сохранить втайне, я уничтожал самые заметки. Теперь мои письменные опыты у постели друга не заключают в себе ничего такого, что он поколебался бы сообщать другим, если бы память его возвратилась. В настоящем же случае, как я не без основания полагаю, заметки мои содержат в себе именно то, что он хотел оказать вам…
