— И все-таки не решаетесь?
— И все-таки не решаюсь. Вспомните, каким путем я добыл эта сведения! Как ни безвредны они, я все-таки не могу превозмочь себя и выдать их вам, если вы сначала не убедите меня, что в этом есть настоятельная надобность. Ведь он был так отчаянно болен, мистер Блек, так бессильно зависел от меня! Неужели я слишком требователен, прося вас только намекнуть мне, чем вы заинтересованы в утраченном воспоминании, или в чем оно заключается, по вашему мнению?
Ответить ему по всею откровенностью, на которую вызывала его речь и самое обращение со мной, значило бы открыто сознаться, что меня подозревают в покраже алмаза. Но хотя Ездра Дженннигс и значительно усилил во мне участие, которое я почувствовал к нему с самого начала, все ж он еще не одолел во мне непобедимого отвращения от признания в своем позорном положении. Я снова прибегнул к тем объяснительным фразам, которые подготовил в ответ на любопытные расспросы посторонних.
На этот раз я не мог пожаловаться на недостаток внимания со стороны того лица, к которому я обращался. Ездра Дженнингс слушал меня терпеливо и даже охотно до самого конца.
— Мне весьма прискорбно, мистер Блек, что я возбудил ваши ожидание для того только чтоб обмануть их, — сказал он, — в течение всей болезни мистера Канди, от начала и до конца, у него не проскользнуло ни одного слова об алмазе. Дело, в связи с которым он произносил ваше имя, уверяю вас, не имеет никакого явного отношение к пропаже или розыску драгоценности мисс Вериндер.
Пока он договаривал, мы достигли того места, где большая дорога, по которой мы шли, разветвляется на две. Одна вела к дому мистера Абльвайта; другая пролегала в болотистой местности и направлялась к селению милях в двух или трех. Ездра Дженнингс остановился у дороги, ведшей к селению.
— Мне в ту сторону, — сказал он, — искренно сожалею, мистер Блек, что не могу быть вам полезным.
В голосе его слышалась искренность. Кроткие, темные глаза его остановилась на мне с выражением грустного участия. Он поклонился и не говоря более ни слова, пошел по дороге к селению. Минуты две я стоял, глядя, как он все дальше и дальше уходил от меня, все дальше и дальше унося с собой то, что, по твердому убеждению моему, составляло отыскиваемый мною ключ к разрешению загадки. Пройдя еще немного, он оглянулся. Видя меня все на том же месте, где мы расстались, он остановился, как бы раздумывая, не хочу ли я еще поговорить с ним. Некогда было мне обсуждать свое положение, — я терял удобный случай, быть может, на самой точке перелома в моей жизни, и все это из потворства пустому самолюбию! Я позвал мистера Дженнингса, сказав самому себе: «теперь нечего делать. Надо открыть ему всю правду».
Он тотчас вернулся. Я пошел по дороге навстречу к нему.
— Мистер Дженнингс, — сказал я, — я не совсем искренно отнесся к вам. Я заинтересован в утраченном воспоминании мистера Канди вовсе не Лунным камнем. Я приехал в Йоркшир по серьезному личному делу. У меня лишь одно извинение в том, что я не вел дело начистую. Мне невыразимо тяжело передавать кому бы то ни было, каково мое настоящее положение.
Ездра Дженнингс поглядел на меня с видом замешательства, которое я замечал в нем и прежде.
— Я не имею ни права, ни желания вмешиваться в ваши личные дела, мистер Блек, — сказал он, — позвольте мне с своей стороны извиниться в том, что я (совершенно нечаянно) подвергнул вас тягостному испытанию.
— Вы имеете полное право, — возразил я, — назначать условия, на которых почтете возможным передать мне слышанное вами у постели мистера Канди. Я понимаю и ценю деликатность, руководящую вас в этом деле. Как же я могу рассчитывать на ваше доверие, если откажу вам в своем? Вы должны знать и узнаете, почему я заинтересован тем, что мистер Канди желал сказать мне. Если я ошибусь в своих ожиданиях, и если окажется, что вы не будете в состоянии помочь мне, узнав, в чем я действительно нуждаюсь, — то я вверяю свою тайну вашей чести, — и что-то говорит мне, что я не напрасно вверяю ее.
— Постойте, мистер Блек. Прежде того, мне надо вам оказать пару слов.
Я взглянул на него с удивлением. Им, казалось, овладело какое-то ужасное волнение, а потрясло его до глубины душа. Смуглый цвет его лица перешел в зеленоватую, смертную бледность; глаза внезапно и дико заискрились; голос вдруг упал и стал глуше, строже, смелее, нежели до сих пор. Тайные свойства этого человека, добрые или злые, — трудно было решать в эту минуту, — выступили наружу и промелькнули предо мной внезапно, как вспышка молнии.
— Прежде нежели вы что-нибудь вверите мне, — продолжил он, — вам следует знать и вы узнаете, при каких обстоятельствах я был принят в дом мистера Канди. Я не утомлю вас длиннотами. Я не имею обыкновения, сэр, (как говорится) рассказывать свою историю кому бы то на было. Моя история умрет со мной. Я прошу позволение оказать вам только то, что я говорил мистеру Канди. Если, выслушав меня, вы все-таки решитесь передать мне то, что хотели, тогда располагайте моим вниманием и услугами. Не пройтись ли нам?
