Подчинившись влиянию подавленной скорби в его лице, я молча, знаком, ответил на вопрос. Мы пошли.
Пройдя несколько сот шагов, Ездра Дженнингс остановился у пролома в грубо сложенной каменной стене, которая разгораживала здесь болото от дороги.
— Не хотите ли отдохнуть, мистер Блек? — спросил он, — теперь я не то что прежде, и некоторые вещи волнуют меня.
Я, конечно, согласился. Он вывел меня сквозь пролом к торфяной куче в кустарнике, защищенной по стороны дороги низенькими деревцами, а по ту сторону ее открывался унылый вид на обширную, темную пустыню болота. В последние полчаса собралась туча. Дневной свет померк; даль скрывалась в тумане; природа глядела кротко, тихо, бесцветно, — без улыбки.
Мы сели молча. Ездра Дженнингс поставил возле себя шляпу, устало провел рукой по лбу, устало поправил свои диковинные волосы. Он бросил прочь маленький букетец диких цветов, словно возбуждаемые им воспоминания теперь язвили его.
— Мистер Блек! — вдруг заговорил он, — вы попали в дурное общество. На мне тяготело в течение нескольких лет ужасное обвинение. Жизнь моя разбита, доброе имя утрачено.
Я хотел заговорить. Он остановил меня.
— Нет, — сказал он, — извините меня; еще не время. Не спешите выражать участие, о котором впоследствии можете пожалеть. Я упомянул о тяготевшем надо мной обвинении. В связи с ним есть обстоятельства, которые говорят против меня. Я не в силах сознаться, в чем заключается обвинение, и не в состоянии, совершенно не в состоянии, доказать свою невинность. Я могу лишь заявить ее. И я заявляю вам ее, сэр, подтверждая клятвой, как христианин. Я мог бы дать вам честное слово, но мое честное слово теперь не имеет значения.
Он опять замолчал. Я оглянулся на него; но он не ответил мне своим взглядом. Все бытие его, по-видимому, было поглощено мукою воспоминаний и усилиями высказаться.
— Я мог бы многое порассказать вам, — продолжал он, — о беспощадном обращении со мною собственной моей семьи, и беспощадной вражде, которой я достался в жертву. Но зло сделано, и теперь его не поправишь. Я по возможности не желаю докучать вам, сэр, и огорчать вас. При начале моего поприща в этой стране, подлая клевета, о которой я упоминал, поразила меня раз и навсегда. Я отказался от видов на свою профессию, темная неизвестность осталась мне единственною надеждой. Я расстался с любимою женщиной: мог ли я осудить ее на дележ моего позора? В одном он дальних уголков Англии открылось место помощника врача. Я взял это место. Оно сулило мне спокойствие; оно, по-видимому, обещало мне и неизвестность. Я ошибся. Злые толки, пользуясь временем и удобным случаем, пробираются не спеша и далеко доходят. Обвинение, от которого я бежал, преследовало меня. Я был предупрежден о его приближении и мог добровольно покинуть свое место с выслуженным аттестатом, который доставил мне другое в другом отдаленном округе. Снова прошло несколько времени, и снова клевета, губившая мое доброе имя, отыскала меня. Ни этот раз я не получил предуведомления. Хозяин сказал мне: «мистер Дженнингс, я ни в чем не могу на вас пожаловаться; но вы должны оправдаться или оставить меня». Мне предстоял только один выбор, — я оставил его. Бесполезно останавливаться на том, что я вытерпел после этого. Мне всего сорок. Взгляните мне в лицо, и пусть оно расскажет вам историю нескольких бедственных лет. Кончилось тем, что я забрел сюда и встретил мистера Канди. Ему нужен был помощник. Относительно моей способности я сослался на прежнего хозяина. Оставался вопрос о моем добром имени. Я сказал ему то же, что и вам теперь, и несколько более. Я предупредил его, что встретятся затруднения, хотя бы он и поверил мне. «Здесь как и всюду, — говорил я, — я презираю преступное укрывательство под вымышленным именем: во Фризингалле я не безопаснее, чем в иных местах от грозной тучи, которая несется за мной, куда бы я ни пошел». Он отвечал: «я ничего не делаю вполовину, верю вам и жалею вас. Если вы рискнете на то, что может случаться, и также рискну». Благослови его Всемогущий Бог! Он дал мне убежище, дал занятия, дал спокойствие духа, а теперь вот уже несколько месяцев как я твердо уверен в невозможности ничего такого, что заставило бы его пожалеть об этом.
— Клевета заглохла? — спросил я.
— Нет. Клевета делает свое дело по-прежнему. Но когда она выследит меня здесь, будет поздно.
— Вы оставите это место?
