Не берусь решать, как подействовала бы на других людей та отсрочка, на которую был осужден я. Двухчасовая проба
Возвратясь во Фризингалл, я оставил Бетереджу записку, извещавшую его, что дела внезапно отозвала меня на некоторое время, но что он наверно может ожидать моего возвращения к трем часам пополудни. Я просил, чтоб он, в ожидании меня, потребовал себе обед в обычный час и затем развлекся бы чем угодно. Я знал, что у него во Фризингалле куча приятелей, и без всякого сомнения, найдется чем наполнить время до моего возвращения в гостиницу.
Сделав это, я как можно скорее выбрался из города и прослонялся в пустынных, болотистых окрестностях Фризингалла, пока не настала пора вернуться к мистеру Канди.
Ездра Дженнингс уже освободился, и ждал меня.
Он одиноко сидел в бедненькой комнатке, отделенной стеклянною дверью от операционной. Раскрашенные рисунки, изображавшие отвратительные последствие отвратительных болезней украшали ее голые, темные стены. Полка, уставленная пыльными медицинскими книгами, увенчанная черепом вместо обычного бюста; огромный стол соснового дерева, весь залитый чернилами; деревянные стулья того сорта, что попадаются в кухнях и коттеджах; протертый шерстяной половик посреди комнаты; таз со стоком воды и краном, грубо вделанным в стену, неприятно намекавший на свою связь с хирургическими операциями, — таково было все убранство комнаты. Пчелы жужжали по цветам, выставленным в горшках за окном; птицы пели в саду; где-то в соседнем доме чуть слышно, с перерывами, бренчало расстроенное фортепиано, то затихая, то снова звуча. Во всяком другом месте эта будничные звуки сладко напоминали бы о повседневной жизни окружающего мирка. Сюда же она врывалась как бы помехой тишине, которую имели право нарушать только людские страдания. Я поглядел на ящик красного дерева с инструментами, на большой сверток корпии, помещавшиеся отдельно на каминных полках, и внутренно содрогнулся, подумав о звуках, свойственных повседневному быту Ездры Дженнингса.
— Я не извиняюсь в том, что принимаю вас в этой комнате, мистер Блек, — сказал он, — она единственная во всем доме, где в эти часы мы можем быть уверены, что нам не помешают. Вот я приготовил для вас мои бумаги; а вот это две книги, на которые нам, вероятно, придется ссылаться во время занятий. Подвигайтесь к столу, тогда вам ловчее будет вместе просматривать.
Я подвинулся к столу, а Ездра Дженнингс подал мне рукописные заметки. Они заключалась в двух больших листах бумаги. Поверхность одного из них была покрыта четким письмом с пробелами. Другой же сверху донизу был исписан красными и черными чернилами. В эту минуту любопытство мое было так раздражено, что я, взглянув на второй лист бумаги, в отчаянии сунул его прочь от себя.
— Сжальтесь надо мной хоть немного, — сказал я, — прежде нежели я стану читать это, скажите, на что я могу надеяться?
— Сколько угодно.
Он поглядел на меня с грустною улыбкой и добрым, полным участие выражением в кротких, темных глазах.
— Вы уже говорили мне, — сказал он, — что с роду, заведомо вам, не пробовала опиума.
— Заведомо мне? — повторил я.
— Вы сейчас увидите, зачем я делаю эту оговорку. Будем продолжать. Вы не вспомните, чтобы когда-нибудь принимали опиум. Прошлого года в это самое время вы страдали нервным раздражением и плохо спали по ночам.
Однако же ночь в день рождения оказалась исключением из общего правила: вы спали крепко. Так ли я говорю до сих пор?
— Совершенно так.
— Не известно ли вам какой-нибудь причины, которой вы могли бы приписать это нервное страдание и бессонницу.
— Нет, никакой. Старик Бетередж, помнится, угадывал причину. Но об этом едва ли стоит упоминать.
— Извините. В подобном деле все стоит упомнить. Бетередж объяснял же чем-нибудь вашу бессонницу. Чем же?
— Тем, что я бросил курить.
— А у вас была постоянная привычка?
— Да.
— И вы ее оставили разом?
— Да.
— Бетередж был совершенно прав, мистер Блек. Когда курение обратилось в привычку, надо обладать необыкновенным здоровьем, чтобы разом бросить ее без некоторого временного вреда для нервной системы. Теперь мне понятна ваша бессонница. Следующий вопрос касается мистера Канди. Припомните-ка, не вступали ли вы с ним в какой-нибудь спор, — за обедом или после, — по предмету его профессии?
