Лунный камень полностью

— Если последствие будут те же, что в июне прошлого года, — сказал Ездра Дженнингс, — если вы опять станете страдать бессонницей, как страдали тогда, мы выиграем первый шаг. Состояние ваших нервов будет несколько сходно с тем, в котором они находились в день рождения мисс Вериндер. Если нам удастся хоть приблизительно возобновить домашнюю обстановку, окружавшую вас в то время, и если вам удастся занять ваш ум различными вопросами относительно алмаза, волновавшими вас в прежнее время, то вы придете приблизительно в то же самое телесное и душевное состояние, в котором опиум захватил вас прошлого года. В таком случае мы можем питать весьма основательную надежду на то, что вторичный прием его повлечет за собой в большей или меньшей степени повторение тех же самых последствий. Вот мое предложение в нескольких словах, на скорую руку. Теперь вы увидите, чем оно оправдывается.

Он взял одну из лежавших возле него книг и развернул ее на странице, заложенной полоской бумаги.

— Не думайте, что я стану докучать вам лекцией физиологии, — сказал он, — я считаю своею обязанностью ради нас обоих доказать, что прошу вас подвергнуться этому опыту не в силу какой-нибудь теории собственного изобретения. Взгляд мой оправдывается общепринятыми основаниями и признанными авторитетами. Подарите мне пять минут внимания, а я покажу вам, что мое предложение, при всей кажущейся фантастичности его, освящается наукой. Вот, во-первых, физиологический принцип, на основании которого я действую, изложенный самим доктором Карпентером. Прочтите про себя.

Он подал мне полоску бумаги, заложенную в книгу. На ней была написаны следующие строки:

«По многом основаниям можно думать, что всякое чувственное впечатление, однажды воспринятое познавательною способностью, отмечается, так сказать, в мозгу, и может воспроизводиться в последствии, хотя бы ум и не сознавал его присутствие в течении всего промежуточного времени».

— Ясно ли до сих пор? — спросил Ездра Дженнингс.

— Совершенно ясно.

Он подвинул ко мне развернутую книгу и указал параграф, подчеркнутый карандашом.

— Теперь, — сказал он, — прочтите вот этот отчет об одном случае, по-моему, прямо относящемся к нашему положению и к опыту, на который я вас подбиваю. Прежде всего заметьте, мистер Блек, что я ссылаюсь на величайшего из английских физиологов. У вас в руках Физиология человека, сочинение доктора Эллиотсона; а случай, приводимый доктором, подтверждается известным авторитетом мистера Комба.

Указанный мне параграф содержал в себе следующее:

«Доктор Абель сообщал мне», — пишет мистер Комб, — «об одном ирландце, который состоял носильщиком при магазине и в трезвом состоянии забывал, что он делал пьяный; но выпив снова, припоминал поступки совершенные им во время прежнего опьянения. Однажды, будучи пьян, он потерял довольно ценный сверток, а протрезвясь, не мог дать о нем никакого отчета. В следующий же раз, как только напился, тотчас вспомнил, что оставил сверток в одном доме, где тот, на неимением на нем адреса, и хранился в целости, пока за ним не зашли».

— И это ясно? — спросил Ездра Дженнингс.

— Как нельзя более.

Он заложил полоску бумаги обратно и закрыл книгу.

— Теперь вы убеждены, что я говорил не без авторитета для своей поддержки? — спросил он, — если же нет еще, то мне стоит только пойти к этим полкам, а вам останется лишь прочесть параграфы, какие я вам укажу.

— Я совершенно уверен, — сказал я, — без всякого дальнейшего чтения.

— В таком случае, мы можем вернуться к тому, что вас лично интересует в этом деле. Я считаю своим долгом заявить вам все, что можно сказать против вашего опыта, равно как и в пользу его. Если бы в нынешнем году мы могли воспроизвести условие вашей болезни точь-в-точь, как они были прошлого года, то физиология порукой, что мы достигли бы того же самого результата. Но это, надо сознаться, просто невозможно. Мы можем надеяться лишь на приблизительное воспроизведение условий, и если нам не удастся возвратить вас в прежнее состояние, то попытка наша пропала. Если же вам это удастся, — а я надеюсь на успех, — тогда вы повторите свои поступки в ночь после дня рождения по крайней мере настолько, что убедите всех рассудительных людей в своей невинности, нравственной разумеется, относительно покражи алмаза. Кажется, теперь, мистер Блек, я поставил вопрос по всех сторон его возможно ясно. Если же осталось еще нечто неразъясненное, укажите мне, и я разъясню вам, если это возможно.

— Я совершенно понимаю все, что вы объяснили мне, — сказал я, — но, признаюсь, меня озадачивает один пункт, которого вы мне еще не разъяснили.

— Какой же это?

— Я не понимаю самого действия опиума. Я не понимаю, как я мог ходить вниз по лестнице и вдоль по коридорам, отворять и задвигать ящики комода и снова вернуться в свою комнату. Все это проявление деятельных сил. Я думал, что опиум сначала одуряет, а потом клонит ко сну.