Очаровательное письмо! Я стал весьма высокого мнения о ней. Ни малейшей попытки скрыть, насколько она заинтересована в нашем предприятии. Она, в самых прелестных выражениях, сообщает мне, что письмо мое убедило ее в невинности мистера Блека и (по крайней мере, в ее глазах) вовсе не нуждается в подтверждении опытом. Она даже укоряет себя, — вовсе незаслуженно, бедняжка, — что не догадалась тогда же об истинном смысле загадки. Скрытая цель всего этого очевидно состоит кое в чем посильнее великодушного желания вознаградить за зло, невинно причиненное ею другому. Ясно, что она любила его, несмотря на все отчуждение их друг от друга. Во многих местах восторг от сознания, что он достоин любви, наивно проглядывает в строжайших формальностях выражений и даже преодолевает еще более строгую сдержанность письма к незнакомому человеку. Возможно ли (спрашиваю я себя, читая это очаровательное письмо), чтоб из всех людей на свете именно я был выбран средством примирения этой молодой парочки? Собственное мое счастье попирали ногами; любовь мою отняли у меня. Доживу ли я до того, чтоб увидеть хоть чужое счастие, мною созданное возобновление любви, мною возвращенной? О, милосердная смерть, дай мне увидать это прежде, чем примешь меня в объятья, и голос твой шепнет мне: вот наконец успокоение!
Письмо заключает в себе две просьбы. Первая: не показывать его мистеру Франклину Блеку. Мне разрешается сказать ему, что мистрис Вериндер охотно предоставляет свой дом в его распоряжение; за тем просят ни чего не прибавлять.
До сих пор ее желания легко исполнимы. Но вторая просьба серьезно затрудняет меня.
Не довольствуясь письменным поручением мистеру Бетереджу выполнять все распоряжения, какие бы я ни сделал, мистрис Вериндер просит позволение помочь мне личным своим надзором за работами в собственной ее гостиной. Мне стоит только черкнуть ей словечко в ответ, для того чтоб она приехала в Йоркшир и присутствовала в числе свидетелей вторичного приема опиума.
В этом опять кроется тайная цель; и мне снова сдается, что я могу разгадать ее.
То, что запрещено мне говорить мистеру Франклину Блеку, она (как мне кажется) страстно желает сказать ему сама,
И однако же, несмотря на полное сознание этого, у меня не хватает духу отказать ей. Надо попытаться до отхода почты, нельзя ли как-нибудь иначе уладить это, чтобы можно было дать утвердительный ответ мисс Вериндер, не вредя той услуге, которую я обязался оказать мистеру Франклину Блеку.
Отчет мистера Блека об этой ночи тот же, что в прошлый раз. По временам ему удавалось задремать ненадолго, и только. Но сегодня он меньше тяготится этим, выспавшись вчера после обеда. Этот послеобеденный сон, без сомнения, следствие прогулки верхом, которую я ему посоветовал. Боюсь, не пришлось бы мне прекратить эта целебные упражнения на чистом воздухе. Надо чтоб он был не слишком здоров и не очень болен. Тут следует весьма ловко держать руль, как говорят матросы.
Он еще не имеет вестей от мистера Броффа и с нетерпением осведомлялся, получал ли я ответ мисс Вериндер. Я сказал ему только то, что мне было разрешено; излишне было бы придумывать извинение в том, что я не показываю ему самого письма ее. Он, бедняга, не без горечи сказал мне, что вполне понимает деликатность, не дозволяющую мне представить письмо: «Она, конечно, соглашается из простой вежливости и справедливости, — сказал он, — но остается при своем мнении обо мне и ждет результата». Мне до страсти хотелось намекнуть ему, что в этом отношении он так же несправедлив к ней, как она была несправедлива к нему. Но порассудив, я не захотел предвосхищать у нее двойного наслаждения: сначала удивить, а потом простить его.
Посещение мое недолго длилось. После вчерашней ночи я должен был вновь отказаться от обычного приема опиума. Неизбежным следствием того было что болезнь моя опять стала превозмогать. Я почувствовал приближение припадка и наскоро простился, чтобы не тревожить и не огорчать мистера Блека. На этот раз припадок продолжился не более четверти часа, так что я был еще в силах продолжать свое дело.
