Лунный камень полностью

Я предлагаю так уладить это дело, что если она будет согласна, то интересы обеих сторон вполне примирятся. Изложив ей сначала все невыгоды встречи ее с мистером Блеком до произведения опыта, я советовал ей так распорядиться своею поездкой, чтобы тайно прибыть в дом к ночи перед самым опытом. Выехав из Лондона с полуденным поездом, она поспеет не ранее девяти часов. А в это время я беру на себя задержать мистера Блека в его спальне, и таким образом мисс Вериндер беспрепятственно займет свои комнаты, до тех пор, пока не настанет время принимать опиум. Когда же, и это будет сделано, ничто не помешает ей наблюдать последствии вместе с нами. На другое же утро, если ей будет угодно, она может показать мистеру Блеку переписку со мной и убедить его в том, что он был оправдан в ее мнении еще до подтверждения его невинности опытом.

В таком смысле я и написал ей. Вот все, что я мог сделать сегодня. Завтра надо повидать мистера Бетереджа и сообщить ему необходимые распоряжение по уборке дома.

Июня 18-го. Опять опоздал к мистеру Блеку. Перед рассветом у меня была ужаснейшая боль, сопровождавшаяся на этот раз полнейшим изнеможением в течении нескольких часов. Я предвижу, что мне придется в сотый раз прибегнуть к опиуму, хотя впоследствии я опять стану раскаиваться в этом. Если б и заботился лишь об одном себе, то предпочел бы жестокую боль страшным грезам. Но телесное страдание истощает меня. Если я допущу себя до изнеможения, пожалуй, кончатся тем, что я стану бесполезен мистеру Блеку в то время, когда он будет наиболее нуждаться во мне.

Я не мог ранее часа пополудни отправиться в гостиницу. Это посещение, даже при всем нездоровьи, чрезвычайно позабавило меня, единственно благодаря присутствию Габриеля Бетереджа.

Я застал его в комнате мистера Блека. Он отошел к окну и стал смотреть на улицу, пока я, по обыкновению, расспрашивал своего пациента. Мистер Блек опять весьма дурно спал и сегодня сильнее прежнего чувствовал потерю сна.

Затем я спросил, не получил ли он вестей от мистера Броффа. Письмо пришло сегодня поутру. Мистер Брофф выражал сильнейшее неодобрение образу действий, принятому его доверителем и другом по моему совету. Этот образ действий обманчив, — потому что возбуждает надежды, которые могут вовсе не осуществиться, — и вовсе непонятен ему, за исключением некоторого сходства с шарлатанством, подобным месмеризму, ясновидению и пр. Расстроив все в доме мисс Вериндер, он кончится тем, что расстроит самое мисс Вериндер. Мистер Брофф излагал это дело (не зазывая имен) известному доктору; знаменитый врач улыбнулся, покачал головой и ничего не ответил. В силу этого мистер Брофф оканчивал свое письмо протестом. Следующий вопрос мой касался Лунного камня. Представал ли адвокат какое-нибудь доказательство, что алмаз точно в Лондоне? Нет, адвокат просто отказался обсуждать этот вопрос. Он был убежден, что Лунный камень заложен мистеру Локеру. Отсутствующий друг его, знаменитый мистер Мортвет (а его глубокие познание о характере индийцев не подлежат никакому сомнению), также убежден в этом. В силу этих доводов и при множестве дел, с которыми к нему обращаются, он должен отказаться от прений по предмету, очевидно доказанному. Со временем виднее будет, а мистер Брофф не прочь подождать.

Ясно было, — если бы даже мистер Блек не разъяснил этого еще более, решившись передать мне только содержание письма, вместо того чтобы прочесть его целиком, — что в основе всего этого лежало недоверие ко мне. Давно предвидев это, я ничуть не обиделся, и даже не удивился. Только спросил мистера Блека, не поколебал ли его дружеский протест. Он с жаром отвечал, что это не произвело на него за малейшего впечатления. После этого я в праве был выключить мистера Броффа из своих соображений, и выключил. Разговор наш прекратился на этом, а Габриель Бетередж выступил из своего убежища под окном.

— Не удостоите ли выслушать меня, сэр? — спросил он, обращаясь ко мне.

— Я весь к вашим услугам, — ответил я. Бетередж взял кресло, сел к столу, а достал огромный, старомодный кожаный бумажник с карандашом таких же размеров как очки; надев очки, он развернул бумажник на белой странице и еще раз обратился ко мне.

— Я прожил, — сказал Бетередж, строго поглядывая за меня, — лет пятьдесят на службе у покойной госпожи. До этого служил в пажах у старого лорда, отца ее. От роду мне теперь что-то промеж семидесяти и восьмидесяти, — нужды нет сколько именно! Говорят, что я не хуже других узнал свет — а вдоль, а поперек. И чем же все это кончается? Кончается это, мистер Ездра Дженнингс, тем, что помощник доктора выкидывает над мистером Франклином Блеком колдовскую штуку с бутылкой опиуму, а меня, прости Господи, приставили на старости лет к колдуну в мальчишки!

Мистер Блек разразился взрывом хохота. Я хотел заговорить, но Бетередж поднял руку в знак того, что еще не кончил.