Лунный камень полностью

— Второю целью, — продолжил я, — было разведать, куда он девал алмаз после того, как мисс Вериндер видела, что он вынес его из гостиной ночью, после дня рождения. Достижение этой цеди, конечно, зависело от точного повторения его прошлогодних действий. Это не удалось и, следовательно, цель не достигнута. Не скажу, чтоб это вовсе не было досадно мне, но по чести могу сказать, что это насколько не удивляет меня. Я с самого начала говорил мистеру Блеку, что полный успех зависит от полнейшего воспроизведения в нем прошлогодних условий, как физических так и нравственных, и предупредил его, что это почти невозможно. Мы лишь отчасти воспроизвели условия, и вследствие того опыт удался только частью. Весьма возможно также, что я дал ему слишком сильный прием опиума. Но лично я считаю первую причину истинною виновницей того, что нам пришлось пожаловаться на неудачу, и в то же время торжествовать успех.

Сказав это, я подвинул мистеру Броффу письменный прибор и спросил, не угодно ли ему, прежде нежели мы разойдемся на ночь, составить и подписать полное изложение всего виденного им. Он тотчас взял перо и составил изложение с безостановочным проворством опытной руки.

— Я обязан сделать это для вас, проговорил он, — подписывая документ, — в виде некоторого вознаграждения за то, что произошло между нами давеча. Прошу извинить меня, мистер Дженнингс, что я не доверял вам. Вы оказали Франклину Блеку бесценную услугу. Вы, что говорится у нас, у законников, защитили дело.

Извинение Бетереджа было весьма характеристично.

— Мистер Дженнингс, — проговорил он, — когда вы станете перечитывать Робинзона Крузо (а я непременно советую вам заняться этим.), вы увидите, что он никогда не стыдится признания, если ему случается быть неправым. Пожалуйста, сэр, считайте, что я в этом случае исполняю тоже, что и Робинзон Крузо.

С этими словами, он в свою очередь подписал документ. Когда мы встали из-за стола, мистер Брофф отвел меня в сторону.

— Одно слово насчет алмаза. По вашему предположению, Франклин Блек спрятал Лунный камень в своей комнате. По моему предположению, Лунный камень в Лондоне, у банкира мистера Локера. Не будем спорить кто из нас прав. Спрашивается только, кто из нас в состоянии подтвердить свое предположение опытом.

— Мой опыт производился нынче, — ответил я, — и не удался.

— А мой опыт, — возразил мистер Брофф, — и теперь еще производится. Дня два тому назад я приказал сторожить мистера Локера у банка и не распущу этого караула до последнего дня нынешнего месяца. Я знаю, что он должен лично принять алмаз из рук банкира, и поступаю так на случай, если лицо, заложившее алмаз, заставит его сделать это, выкупив залог. В таком случае я могу захватить в свои руки это лицо. И в этом есть надежда разъяснить загадку, как раз с того пункта, который теперь затрудняет вас! Согласны ли вы с этим?

Я охотно согласился.

— Я вернусь в столицу с десятичасовым поездом, — продолжал адвокат, — вернувшись, я могу узнать о каких-нибудь открытиях, и мне, пожалуй, весьма важно будет иметь под рукой Франклина Блека, чтоб обратиться к нему, буде понадобится. После всего происшедшего, могу ли я рассчитывать, что вы поддержите меня своим влиянием?

— Конечно! — сказал я.

Мистер Брофф пожал мне руку и вышел. За ним последовал и Бетередж.

Я пошел к дивану взглянуть на мистера Блека. Он не шевельнулся с тех пор, как я положил его и приготовил ему постель, он спит глубоким и спокойным сном.

Я все еще смотрел на него, когда дверь спальни тихонько отворилась. На пороге снова показалась мисс Вериндер, в своем прелестном летнем платье.

— Окажите мне последнюю милость, — шепнула она, — позвольте мне остаться с вами возле него.

Я колебался, не в интересах приличия, а только в интересах ее отдыха. Она подошла ко мне и взяла меня за руку.

— Я не могу спать; не могу даже сидеть в своей комнате, — сказала она, — О! мистер Дженнингс, если бы вы были на моем месте, как бы вам хотелось остаться здесь и смотреть на него. Ну, скажите: да! Пожалуйста!

Надо ли говорить, что я уступил? Разумеется, не надо.

Она подвинула кресло к ногам его. Она смотрела на него в безмолвном восторге блаженства, пока слезы не проступили на глазах ее. Осушив их, она сказала, что принесет свою работу. Принесла и ни разу не тронула ее иглой. Работа лежала у нее на коленах, она глаз не могла отвести от него, чтобы вдеть нитку в иглу. Я вспомнил свою молодость; я вспомнил кроткие глаза, некогда мне светившие любовью. Сердце мое стеснилось, я взялся за свой дневник и внес в него то, что здесь написано.

Итак, мы оба молча сидели около него. Один, погрузясь в свой дневник; другая — в свою любовь. Шел час за часом, а он покоился глубоким сном. Лучи новой денницы разливалась по комнате, а он ни разу не шевельнулся.

Часам к шести я ощутил в себе признаки вновь наступающих страданий. Я должен был на время оставить ее с ним одну. Я сказал, что пойду наверх и принесу ему другую подушку из его спальни. На этот раз припадок мой недолго длился. Немного погодя, я мог вернуться, и показаться ей.