Вернувшись, я застал ее у изголовья дивана. Она только что коснулась губами его чела. Я покачал годовой, как мог серьезнее, и указал ей на кресло. Она ответила мне светлою улыбкой и очаровательно покраснела.
— Вы сами сделали бы то же на моем месте, — прошептала она.
Только что пробило восемь часов. Он впервые начинает шевелиться.
Мисс Вериндер склонилась на колена у дивана. Она поместилась так, что пробуждаясь, он откроет глаза прямо в лицо ей.
Оставить их вдвоем?
Да!
Не берусь передать те добрые слова, которыми осыпали меня, особенно мисс Вериндер и мистер Блек. Эта слова будут припоминаться мне в часы одиночества и облегчат остаток жизненного пути. Мистер Блек напишет мне и расскажет, что произойдет в Лондоне. Мисс Вериндер осенью вернется в Йоркшир (без сомнения, к своей свадьбе), а я возьму отпуск и буду гостем в ее доме. О, что я чувствовал, когда глаза ее сияли благодарным счастием, а теплое пожатие руки словно говорило: «Это ваших рук дело!»
Бедные больные ждут меня. Опять надо возвращаться по утрам к старой рутине, вечерок — к ужасному выбору между опиумом и страданиями!
Но благословен Бог за его милосердие! И мне крошечку посветило солнце, и у меня была минута счастья.
С моей стороны довольно будет нескольких слов для дополнения рассказа, взятого из дневника Ездры Дженнингса.
О самом себе я могу лишь одно сказать: проснулся я утром двадцать шестого числа, вовсе не помня того, что я говорил и делал под влиянием опиума, — с той минуты, как питье впервые подействовало на меня, и до того времени, когда я открыл глаза, лежа на диване в гостиной Рэйчел. Я не чувствую себя призванным отдавать подробный отчет в том, что произошло после моего пробуждения. Ограничиваясь одними последствиями, могу сказать, что мы с Рэйчел совершенно поладили между собой, прежде нежели с той или с другой стороны последовало хоть одно слово в объяснение. И я, и Рэйчел, оба мы отказываемся разъяснять необычайное проворство нашего примирения. Милостивый государь и милостивая государыня, оглянитесь на то время, когда вы были страстно привязаны друг к другу, и вам не менее меня самого станет известно все происшедшее после того, как Ездра Дженнингс затворил дверь гостиной.
Впрочем, я могу прибавить, что мисс Мерридью непременно застала бы нас, не будь находчивости Рэйчел. Она услыхала шелест платья старушки в коридоре и тотчас выбежала к ней навстречу. Я слышал, как мисс Мерридью спросила: «что такое?» и как Рэйчел ответила: «взрыв!» мисс Мерридью тотчас позволила взять себя под руку и увести в сад, подальше от грозившего потрясения. Возвратясь же в дом, она встретила меня в зале и заявила, что сильно поражена огромными успехами в науке с тех пор, как она была девочкой в школе. «Взрывы, мистер Блек, стали гораздо легче прежних. Уверяю вас, что я едва расслышала в саду взрыв мистера Дженнингса. И вот мы теперь вошли в дом, а я не чувствую никакого запаху! Я непременно должна извиниться перед нашим ученым приятелем. Надо отдать ему справедливость, он прекрасно распорядился!»
Таким образом, победив Бетереджа и мистера Броффа, Ездра Дженнингс победил и мисс Мерридью. В свете все-таки много таится великодушия!
Во время завтрака мистер Брофф не скрывал причин, по которым ему хотелось, чтоб я отправился с ним в Лондон с утренним поездом. Караул, поставленный у банка, и возможные последствия его так затронули любопытство Рэйчел, что она тотчас решилась (если мисс Мерридью не против этого) вернуться с нами в столицу, чтобы как можно скорее получать известие о наших предприятиях.
После примерно почтительного поведение взрыва, мисс Мерридью оказалась исполненною уступок и снисходительности; вследствие чего Бетереджу сообщено было, что мы все четверо отправимся с утренним поездом. Я так и ждал, что он попросится с нами. Но Рэйчел весьма умно припасла верному, старому слуге интересное для него занятие. Ему поручали окончательно возобновить весь дом, и он был слишком поглощен домашними обязанностями, чтобы страдать «следственною лихорадкой», как это могло с ним случиться при других обстоятельствах.
Итак, уезжая в Лондон, мы жалели только о необходимости расстаться с Ездрой Дженнингсом гораздо скорее нежели мы желали. Не было возможности уговорить его поехать с нами. Я обещал писать ему, а Рэйчел настояла на том, чтоб он посетил ее, когда она вернется в Йоркшир. По всей вероятности, мы должны были встретиться через несколько месяцев, но все же очень грустно было смотреть на лучшего и дражайшего нашего друга, когда поезд тронулся со станции, оставив его одиноко стоящего на платформе.
