Он был все также страшен и худ. Глаза его не утратили прежнего выражения (весьма ловко подмеченного в рассказе Бетереджа), «как будто хотели прочесть в вас больше того, что вам самим известно». Насколько же платье может изменить человека, великий Кофф был неузнаваем. Он носил белую шляпу с широкими полями, легкую охотничью жакетку, белые штаны и драповые штиблеты. С ним были толстая дубовая палка. Вся цель его, по-видимому, состояла в том, чтобы показаться человеком, всю жизнь свою прожившим в деревне. Когда я поздравил его с метаморфозой, он отказался принять это в шутку. Он совершенно серьезно жаловался на шум и вонь Лондона. Право, я не вполне уверен, чуть ли он даже не говорил с легким оттенком деревенского говора! Я предложил ему позавтракать. Невинный поселянин даже оскорбился. Он завтракает в половине седьмого, а спать ложится вместе с курами.
— Я вчера вечером только что приехал из Ирландии, — сказал пристав, с обычною недоступностью переходя к прямой цели своего посещения. — Ложась в постель, я прочел ваше письмо, в котором вы сообщаете мне о всем происшедшем с того времени, как мое следствие о пропаже алмаза было приостановлено в прошлом году. С своей стороны, я только одно замечу об этом деле. Я чисто промахнулся. Не знаю, мог ли бы иной кто видеть вещи в настоящем свете, будучи на моем месте. Но это не изменяет фактов. Сознаюсь, что я дал промах. Не первый промах, мистер Блек, в течении моего поприща! Ведь сыщики только в романах стоят выше всякой возможности сделать ошибку.
— Вы подоспели как раз кстати, чтобы восстановить свою репутацию, — сказал я.
— Извините меня, мистер Блек, — возразил пристав, — теперь, как я удалился от дел, я ни крошечки не забочусь о своей репутации. Я покончил с нею, благодарю Бога! Я приехал сюда, сэр, из признательности и в память щедрости ко мне покойной леди Вериндер. Я возьмусь за прежнее дело, — если я вам нужен и вы доверяете мне, — единственно по этой причине, а не по какой иной. Я не приму от вас на одного фартинга. Это дело чести. Теперь же, мистер Блек, сообщите мне, как обстоит дело с тех пор, как вы мне писали.
Я рассказал ему опыт с опиумом и то, что впоследствии произошло в Ломбард-Стритском банке. Он был сильно поражен опытом — для него это было нечто новое. Он в особенности заинтересовался предположением Ездры Дженнингса о том, куда я девал алмаз, выйдя из гостиной Рэйчел в день рождения.
— Я не разделяю мнение мистера Дженнингса, будто вы спрятали Лунный камень, — сказал пристав Кофф, — но согласен с ним в том, что вы, без сомнения, принесли его к себе в комнату.
— Ну? — спросил я, — что же было после?
— А сами-то вы не подозреваете, что было после, сэр?
— Нет, нисколько.
— Мистер Брофф тоже не подозревает.
— Не более меня.
Пристав Кофф встал и подошел к моему письменному столу.
Он вернулся с запечатанным пакетом; на нем было написано: «по секрету»; он был адресован ко мне, а на уголке стояла подпись пристава.
— В прошлом году я ошибся, подозревая одну особу, — сказал он, — могу ошибиться и теперь. Погодите распечатывать этот пакет, мистер Блек, пока не узнаете всей правды. Тогда сравните имя виновной особы с именем, которое я написал в этом запечатанном письме.
Я положил письмо в карман и затем спросил пристава, какого он мнения о мерах, которые мы принимали в банке.
— Очень хорошо задумано, сэр, — ответил он, — самое настоящее дело. Только надо было следить еще за одной особой, кроме мистера Локера.
— За тою особой, что поименована в письме, которое вы мне сейчас дали?
— Да, мистер Блек, за тою особой, что поименована в письме. Теперь этому не поможешь. Когда настанет время, сэр, я кое-что предложу вам и мистеру Броффу. Сначала подождем и посмотрим, не скажет ли нам мальчик чего-нибудь, стоящего внимания.
Было уже около десяти часов, а мальчик еще не являлся. Пристав Кофф заговорил о другом. Он осведомлялся о своем старом приятеле Бетередже и о бывшем враге-садовнике. Минуту спустя, он, без сомнения, перешел бы от этого предмета к любимым розам, если бы мой слуга не прервал вас, доложив, что мальчик внизу.
Войдя в комнату, Крыжовник остановился на пороге и недоверчиво поглядел на сидевшего со мной незнакомца. Я позвал мальчика к себе.
— Можете говорить при этом джентльмене, — сказал я, — он приехал помогать мне и знает уже обо всем. Пристав Кофф, прибавил я, — вот мальчик из конторы мистера Броффа.
В современной системе цивилизации знаменитость (какого бы то ни было рода) есть рычаг, который может поколебать что угодно. Слава великого Коффа уже дошла до слуха маленького Крыжовника. Плохо державшиеся глаза мальчугана до того выкатились, когда я произнес кто знаменитое имя, что я не шутя побоялся, как бы они не выпали на ковер.
— Подите сюда, парень, — сказал пристав, — послушаем, что вы вам скажете.
Вид великого человека, — героя многих пресловутых рассказов по всем адвокатским конторам Лондона, — по-видимому, околдовал мальчика. Он стал против пристава Коффа, заложив руки назад, подобно новичку, которого спрашивают из катехизиса.
