По словам Пенелопы, она с большим интересом сделала за разрисовкой двери, помогая своей госпоже и мистеру Франклину мешать краски. Место под замочною скважиной как нельзя лучше врезалось у нее в памяти, потому что оно было дорисовано последнее; несколько часов спустя она видела его незапачканным и в полночь также оставила его без малейшей порчи. Уходя из спальни своей молодой госпожи, и желая ей спокойной ночи, она слышала, как часы в будуаре пробили двенадцать; в это время рука ее опиралась на ручку двери; но зная, что краска была еще не совсем суха, так как сама же она помогала составлять ее, Пенелопа приняла всевозможные предосторожности, чтобы не задеть платьем двери; она готова была побожиться, что подобрала вокруг себя юбку, и что в то время никакого пятна на двери не было; однако не ручалась, что выходя, не задела ее как-нибудь случайно; она хорошо помнила какое платье было на ней в этот день, потому что это был подарок мисс Рэйчел; да и отец ее, вероятно, помнит его и может подтвердить ее слова. Отец действительно помнил, и подтвердил, и принес платье; платье было им признано, и юбка исследована со всех сторон, что доставило немало хлопот следователям по обширности ее размеров; но пятна от краски не оказалось нигде. Конец допросу Пенелопы — показания ее найдены разумными и убедительными. Подписал Габриель Бетередж. Затем сержант обратился ко мне с вопросом, нет ли у нас в доме больших собак, которые могли как-нибудь пробраться в будуар и размазать краску концом хвоста. Услыхав от меня, что ничего подобного не могло случиться, он потребовал увеличительное стекло и навел его на испорченное место. Но краска не сохранила ни малейшего отпечатка человеческой кожи, как это обыкновенно бывает от прикосновения руки. Напротив, все доказывало, что пятно произошло от легкого и случайного прикосновения чьей-либо одежды. Судя по показаниям Пенелопы и мистера Франклина, в комнату, вероятно, входила какая-нибудь таинственная личность, которая, и учинила вышеупомянутое повреждение в четверг между двенадцатью часами ночи и тремя часами утра. Дошед до такого результата, пристав Кофф вспомнил наконец о существовании надзирателя Сигрева, а в назидание своему сослуживцу сделал следующий краткий вывод из наведенного им следствия:
— Эта
Надзиратель Сигрев питал глубокое уважение к приставу, но самого себя он уважал еще более. Уходя из комнаты, он напряг все свои умственные способности, чтоб отразить удар Коффа столь же ловким и метким ударом.
— До сей минуты я не высказывал никакого мнения, — начал господин надзиратель своим воинственным голосом, не обличавшим ни смущения, ни колебания. — Но теперь, передавая это дело в ваши руки, я решаюсь заметить вам, пристав, что из мухи весьма легко сделать слона. Прощайте.
— А я окажу вам на это, — отвечал Кофф, — что есть люди, которые и вовсе не заметят мухи, потому что слишком высоко задирают голову.
Отплатив своему сотоварищу этим комплиментом, пристав повернулся на каблуках и отошел к окну.
Мы стояли с мистером Франклином и ждали, что будет дальше. Пристав смотрел в окно, засунув руки в карманы, и тихо насвистывая мотив «Последняя летняя роза». Впоследствии, при более коротком знакомстве, я заметил, что всякий раз, как мозг его удваивал свою деятельность, отыскивая путь к какой-нибудь тайной цели, пристав изменял себе только этим легким свистом, причем «Последняя летняя роза» всегда оказывала на него самое ободрительное и возбуждающее действие. Вероятно, мотив этот гармонировал с его душой, напоминая ему о любимых цветах; но так как он его насвистывал, трудно было вообразить себе что-нибудь печальнее и заунывнее.
Через минуту пристав отвернулся от окна, дошел до середины комнаты и, остановившись в глубоком раздумьи, устремил глаза на дверь спальни мисс Рэйчел. Немного погодя он опомнился, кивнул головой, как бы говоря себе: «этого будет достаточно!» Потом обратился ко мне с просьбой передать миледи, что он был бы весьма признателен миледи, если б она уделила ему десять минут времени для переговоров.
