— Уж не скажете ли вы, что глупо с ее стороны иметь такое некрасивое лицо и быть простою горничной? — спросил он. — Во всяком случае, любовь ее к джентльмену с наружностию и манерами мистера Франклина Блека еще не кажется мне наибольшею глупостию в ее образе действий. Тем не менее, я весьма рад, что дело это разъяснилось; на душе стало как-то легче. Да, мистер Бетередж, будьте уверены, что я сохраню вашу тайну. Я по природе снисходителен к человеческим слабостям, хотя должность моя и не всегда позволяет мне прилагать эту добродетель к практике. Вы думаете, что мистер Франклин Блек и не подозревает о тайной склонности к нему этой девушки? Небось, будь она посмазливее, он тотчас бы догадался. Да, некрасивым женщинам плохо жить на белом свете; нужно надеяться, что хоть в будущей жизни они получат за это свое вознаграждение. А ведь у вас премиленький садик, а как прекрасно содержатся газон! Ну, посмотрите сами, как выигрывают цветы, когда она окружены зеленью, а не песком. Нет, благодарю вас, я не возьму этой розы. Я не могу равнодушно видеть, когда подламывают их стебли; это волнует меня столько же, сколько вас самих волнуют дрязги и неурядицы в людской. Ну, так как же, не подметили ли вы в ваших слугах чего-нибудь особенного, непонятного, когда распространилось известие о пропаже алмаза?
До сих пор я был довольно откровенен с приставом Коффом; но вкрадчивость, с которою он подъехал ко мне с этим последним вопросом, заставила меня быть поосторожнее. Другими словами, я не чувствовал ни малейшей склонности помогать его розыскам, когда (подобно змее, искусно пробирающейся под травкой) он коварно подполз к моим сотоварищам.
— Ничего не пришлось мне заметить, — отвечал я, — знаю только, что все мы потеряли головы, не исключая, и меня самого.
— О! — сказал пристав, — а неужели вы ничего более не имеете сообщать мне?
— Решительно ничего, — отвечал я, и мне казалось, что лицо мое в эту минуту было совершенно ясно и невозмутимо.
Унылые глаза пристава Коффа пристально смотрели мне в лицо.
— Надеюсь, мистер Бетередж, что вы позволите мне пожать вашу руку? — сказал он. — Я чувствую к вам какое-то особенное расположение.
(В толк не возьму, почему выбрал он для заявления своей приязни именно ту самую минуту, когда я его обманывал. Это польстило моему самолюбию, и я не на шутку возгордился тем, что успел-таки наконец надуть знаменитого Коффа!)
Мы вернулись домой, так как пристав просил меня отвести ему особую комнату и затем препровождать туда для совещания с ним, по одиночке и по разряду занимаемых ими должностей, всех слуг, живших собственно в доме.
Я ввел пристава в мою комнату, а потом собрал прислугу в прихожей. Розанна Сперман явилась в числе прочих без малейшего смущения. Но в лукавстве и хитрости она не уступала самому приставу, а я подозреваю, что прежде чем он успел заметить ее в кустах, она уже подслушала наш разговор о слугах. Как бы то ни было, лицо ее имело такое выражение, словно ей никогда не приводилось даже и слышать о существовании в нашем саду кустарниковой дорожки. По требованию пристава я стал поодиночке посылать к нему слуг. Первое лицо, представшее на судилище — другими словами в мою комнату — была кухарка. Она оставалась там недолго и возвратилась с следующим замечанием: «Пристав Кофф хоть и угрюм, но зато настоящий джентльмен». За ней последовала горничная миледи. Она оставалась на допросе подолее, а вышедши оттуда, проворчала: «Если пристав Кофф не верит словам почтенной женщины, то он мог бы по крайности помолчать об этом!» Вслед за горничной миледи отправилась Пенелопа, но она скорешенько выбежала оттуда с следующим замечанием: «Как мне жаль пристава Коффа, батюшка. В молодости он верно испытал какую-нибудь сердечную неудачу». После Пенелопы наступил черед старшей служанки. Подобно горничной миледи, она оставалась на допросе довольно долго, и вернувшись, отрапортовала следующее: «Я не затем поступала в услужение к нашей госпоже, мистер Бетередж, чтобы какой-нибудь полицейский чиновник смел почти в глаза называть меня лгуньей!» Наконец очередь дошла до Розанны Сперман, которая, пробыв у пристава долее всех прочих, вернулась без малейшего замечания — безмолвная как могила и с побледневшими как полотно губами. Вслед за Розанной отправился слуга Самуил. Он оставался на допросе не более двух минут, и вернувшись, — заметил только, что стыдно тому человеку, который чистит сапоги пристава Коффа. Последняя отправилась Нанси — судомойка. Побыв там минуты дне, она вышла к нам с следующим заявлением: «Пристав Кофф не бессердечный человек, мистер Бетередж;
Войдя к мистеру Коффу по окончании допроса, чтоб узнать, не будет ли каких дальнейших распоряжений, я застал пристава за его любимым занятием — он смотрел в окно и насвистывал себе под нос «Последнюю летнюю розу».
— Не сделали ли каких открытий, сэр? — спросил я.
