Я живехонько догадался, в чем дело. Но одно из моих правил состоит в том, что мужчины (будучи существами высшего разряда) обязаны исправлять женщин, по возможности. Когда женщина хочет заставить меня что-нибудь сделать (дочь она мне, или нет, все равно), я всегда настаиваю, чтоб она сообщила мне побудительную причину. Чем чаще заставлять их разыскивать собственным умом причины, тем податливей становятся они во всех житейских отношениях. Не их вина, что они (бедняжки!) сначала действуют, а потом уже обдумывают; вина тех дурней, что потакают им. Пенелопину причину в настоящем случае можно передать собственными ее словами.
— Мне кажется, батюшка, — сказала она, — мистер Франклин жестоко оскорбил Розанну, хотя и без умысла.
— Зачем попала Розанна в кустарную аллею? — спросил я.
— По своему сумамбродству, —сказала Пенелопа, — иначе этого нельзя и назвать. Она хотела переговорить с мистером Франклином нынче утром, во что бы то ни стало. Я употребила все усилия, чтоб удержать ее; вы это видели. Если бы мне только удалось увести ее до этих ужасных слов…
— Ну, ну! — проговорил я, — войди в рассудок. Кажется, ничего не было такого, что бы могло встревожить Розанну.
— Ничего такого и не было, батюшка. Но мистер Франклин сказал, что не принимает в ней ровно никакого участия, и… их, с каким жестоким выражением он сказал это!
— Он сказал это, чтобы зажать рот приставу, — ответил я.
— И я то же говорила ей, — сказала Пенелопа, — но видите ли, батюшка (хотя мистера Франклина и нечем попрекнуть), все же он иссушил ее, обманывал ее надежды за все это время, вот уже сколько недель, а теперь уж это выходит на покрышку всего! Она, разумеется, не в праве ждать от него участия. Конечно, это из рук вон, что она до такой степени забылась в ее положении. Но она, кажется, потеряла и стыд, и всякую меру, и все. Она испугала меня, батюшка, когда мистер Франклин сказал эти слова. Она точно окаменела от них. Вдруг на нее нашло такое спокойствие, пошла, взялась за свое дело, и вот с тех самых пор словно во сне.
Я начинал понемногу беспокоиться. В манерах Пенелопы было что-то заглушавшее мое высшее разумение. Теперь, когда мысли мои обратились на этот предмет, я припомнил, что произошло с вечера между мистером Франклином и Розанной. При этой оказии она казалась пораженною в самое сердце; а нынче, на ее несчастие, бедняжке неизбежно разбередила рану. Жаль, жаль! Тем более, что ее ничто не оправдывало, и даже обижаться она была не в праве.
Я обещал мистеру Франклину поговорить с Розанной, и вот, по-видимому, наступила пора сдержать слово.
Мы застали девушку, которая мела коридор по ту сторону спален, бледною, но спокойною и, как всегда, чистенько одетою в свое пестрое платье. Я заметил у нее в глазах странную мутность и отупение, но не от слез, а как бы от слишком долгого и неподвижного взгляда на что-то такое. Быть может, это
— Развеселитесь, Розанна, — сказал я, — нечего мучить себя своими фантазиями. Мне поручено кое-что передать вам от мистера Франклина.
За тем я изложил ей дело с настоящей точки зрения в самых дружеских и успокоительных выражениях, какие мог подобрать. Мои правила в отношении прекрасного пола, как вы могла заметить, весьма строги. Но так ли, сяк ли, а лишь только сойдусь я с женщиной ладом к лицу, теория-то и не согласуется с практикой.
— Мистер Франклин очень добр и внимателен. Поблагодарите его, пожалуйста.
Вот и все, что она мне ответила. Дочь моя уже заметила, что Розанна взялась за работу словно во сне. Я дополнял теперь наблюдение тем, что она и слушала, и говорила словно во сне. Я усомнился, полно уж, способен ли ум ее принять сказанное мной как следует.
— Вы вполне уверены, Розанна, что поняли меня? — спросил я.
— Вполне уверена.
Она отозвалась на мое слово не живою женщиной, но словно автомат, приводимый в движение машиной. И все время продолжала мести. Я как можно осторожнее, а нежнее взял у нее из рук щетку.
— Полноте, Розанна, — сказал я, — вы ведь на себя не похожи. У вас что-то на душе. Я вам друг и останусь другом, если бы вы даже провинились в чем. Очистите свою совесть, Розанна, — очистите ее от этого.
Было время, когда подобная речь вызвала бы слезы на глазах ее. Теперь я не видел в них никакой перемены.
— Да, — сказала она, — я очищу свою совесть.
— Перед миледи? — спросил я.
— Нет.
— Перед мистером Франклином?
— Да, перед мистером Франклином.
Я почти не знал, что и сказать на это. Она не в состоянии была понять предостережение относительно разговора с ним наедине, которое приказал передать ей мистер Франклин. Понемногу собравшись с мыслями, я только сказал ей, что мистер Франклин ушел гулять.
— Нужды нет, — ответила она, — я нынче не стану беспокоить мистера Франклина.
— Отчего бы не поговорить с миледи? — сказал я. — Лучший способ облегчить себе душу, это именно высказаться милосердой госпоже, проникнутой истинным христианством, которая всегда была так добра к вам.
