Тогда пристав обратился ко мне с замечанием, что несчастный случай с Розанной произошел, вероятно, на песках. Тут, наконец, язык мой развязался.
— Какой там случай! — сказал я, — жизнь была ей в тягость, и она просто пришла сюда на добровольную смерть.
Пристав отшатнулся от меня.
— Почему вы это знаете? — спросил он.
Все столпились вокруг нас; но мистер Кофф не растерялся. Он отстранил от меня всех присутствующих, оказав, что в мои лета такое странное происшествие не могло не отозваться на мне самым потрясающим образом.
— Не приставайте к нему, — сказал он. Потом, обратившись к Иолланду, он спросил его, — нельзя ли будет найти Розанну после отлива?
— Никакими судьбами, — отвечал Иолланд. — Что раз попало в пески, то уж не возвратится оттуда никогда. — Сказав это, рыбак обратился ко мне, — Мистер Бетередж, — сказал он, — я должен вам передать кое-что насчет смерти этой молодой женщины. Во всю длину скалы, на полсажени под песком, находится каменный выступ в четыре фута шириной. Я спрашиваю себя, почему Розанна не наткнулась на него. Если она случайно соскользнула с утеса, то она могла бы удержаться на этом выступе, где песок не закрыл бы ее выше талии. Стало быть, нужно предположить, что она или перебралась с рифа по воде в песчаную глубь, или она прямо спрыгнула туда с утеса, — иначе куда бы ей деваться. Нет, сэр, я, и сам думаю, что это не случай! Ее поглотили зыбучие пески, и она отдалась им по своей доброй воле.
Пристав ничего не мог возразить против показаний человека, столь опытного в морском деле, как рыбак Иолланд. Все мы, подобно ему, хранили глубокое молчание, и наконец, как бы сговорившись, стали разом взбираться на крутой берег.
Поровнявшись с песчаными холмами, мы были встречены грумом, бежавшим к нам из дому. Это был добрый малый, всегда относившийся ко мне с почтением. Он подал мне маленькую записочку, между тем как на лице его написано было искреннее горе.
— Пенелопа велела передать вам это, мистер Бетередж, — сказал он. — Она нашла эту записочку в комнате Розанны.
Так вот оно, ее последнее прощальное слово старику, который старался — да, благодарю Бога, — всегда старался приголубить бедняжку.
«В былое время, — писала она, — вы многое прощали мне, мистер Бетередж; когда снова увидите зыбучие пески, постарайтесь простить меня в последний раз. Я нашла свою могилу там, где она меня ожидала. Я жила и умираю признательною за ваши ласки».
Тем и оканчивалось это письмо. Как ни было оно коротко, я не имел достаточно мужества, чтобы не заплакать. Человек легко плачет в юности, когда вступает только в жизнь; человек легко плачет и в старости, когда покидает ее. И я залился слезами.
Не сомневаюсь, что пристав Кофф с участием подошел ко мне; но я отшатнулся от него.
— Оставьте меня, — сказал я. — Ведь это все наделал страх, который вы ей внушили.
— Вы не правы, мистер Бетередж, — спокойно отвечал он. — Но мы еще успеем поговорить об этом, когда вернемся домой.
Опираясь на руку грума, я последовал за моими спутниками, и мы по проливному дождю вернулась домой, где нашли всеобщее смятение и ужас.
Те из наших спутников, которые опередили нас, еще до нашего прибытия домой уже распространили известие о случившемся, и мы застали прислугу в паническом страхе. В то время как мы проходили около милединой двери, она порывисто отворилась изнутри. Госпожа моя, вне себя от ужаса, вышла к нам в сопровождении мистера Франклина, который тщетно старался ее успокоить.
— Вы всему виной, — воскликнула она, дико угрожая приставу рукой. — Габриэль! рассчитайте этого несчастного и избавьте меня от его присутствия.
Из всех нас один пристав в состоянии был возражать ей, так как только он один владел собою.
— Я столько же виноват в этом несчастии, миледи, как и вы сами, — сказал он. — Если по прошествии получасу вы будете настаивать на моем удалении из дома, то я подчинюсь вашим требованиям, но ни в каком случае не возьму ваших денег.
Слова эта, сказанные с большим достоинством, хотя весьма почтительно, равно подействовали и на меня, и на миледи, которая, уступив, наконец, просьбам мистера Франклина, ушла в свою комнату. Когда дверь за ними затворилась, пристав окинул своим наблюдательным оком всю женскую прислугу и заметил, что Пенелопа была в слезах, между тем как на лицах всех прочих выражался только ужас.
— Когда ваш батюшка переменит свое измокшее платье, — сказал он ей, — то взойдите в его комнату и побеседуйте с нами.
Я скорешенько переоделся и снабдил пристава Коффа необходимою для него одеждой, после чего Пенелопа взошла к вам, чтоб узнать, чего желал от нее пристав. Казалось, я впервые сознавал теперь, какая у меня добрая и почтительная дочь. Я посадил ее к себе на колена и внутренно просил Бога, чтоб он благословил ее. Приникнув головой к моей груди, она обвила мою шею руками, и мы с минуту безмолвно просидела в этом положении, погруженные в думу о погибшей девушке.
