В первый раз в жизни великий Кофф растерялся и, как самый обыкновенный смертный, онемел от удивления. Госпожа моя позвонила и велела приготовить себе непромокаемое платье. Дождь все еще продолжил лить, а закрытая карета, как вам известно, увезла мисс Рэйчел в Фризингалл. Я попробовал было убедить миледи, чтоб она не подвергала себя такой ненастной погоде, но это оказалось совершенно бесполезно! Тогда я попросил позволения сопровождать ее, чтобы держать по крайней мере над ее головой зонтик, но она и слушать ничего не хотела. Кабриолет был подан грумом.
— Можете быть уверены в двух вещах, — сказала миледи приставу Кофф, выходя в переднюю. — Во-первых, что я буду действовать на чувства мисс Вериндер так же решительно, как бы вы сделали это сами; во-вторых, что сегодня же, до отхода последнего вечернего поезда в Лондон, я лично или письменно уведомлю вас о результате этого опыта.
С этими словами она села в кабриолет, и взяв вожжи в руки, отправилась в Фризингалл.
Когда уехала моя госпожа, я вспомнил на досуге о приставе Коффе, который, сидя в уютном уголке передней, рылся в своей записной книге и саркастически подергивал губами.
— Что, или делаете свои заметки? — спросил я.
— Нет, — отвечал пристав Кофф, — смотрю, какое следственное дело стоит теперь на очереди.
— О! — воскликнул я. — Неужто вы думаете, что здесь все уже кончено?
— Я думаю, во-первых, — отвечал пристав, — что леди Вериндер одна из умнейших женщин в Англии, а во-вторых, что розами приятнее заниматься нежели алмазом. Где садовник, мистер Бетередж?
Я видел, что от него не добьешься более ни слова насчет Лунного камня. Он утратил всякий интерес к следствию и пошел искать садовника. Час спустя из оранжереи уже послышалась их нескончаемые споры о шиповнике.
Между тем мне предстояло осведомиться, не изменил ли мистер Франклин своего решения уехать с послеобеденным поездом. Узнав о совещании, происходившем в комнате миледи, и об его исходе, он немедленно решился ждать новостей из Фризингалла. На всякого другого человека подобная перемена в планах не произвела бы никакого впечатления, но мистера Франклина она совершенно перевернула.
При таком излишке свободного времени, какой оставался у него впереди, он сделался неугомонен, и все его заграничные коньки повыскакали один за другом, как крысы из мешка.
Представляя собой нечто в роде хамелеона, у которого к существенным чертам английского характера примешивалась немецкие, английские, французские оттенки, он без устали сновал по всему дому, не имея на другой темы для разговора, кроме жестокого обращения с ним мисс Рэйчел, ни другого слушателя, кроме меня. Я, например, нашел его в библиотеке, сидящего под картой современной Италии. Не находя другого выхода из постигшего его горя, он старался по крайней мере излить его в словах.
— Я чувствую в себе много прекрасных стремлений, Бетередж, — сказал он, — но на что я обращу их теперь? Во мне есть зародыши многих превосходных качеств, которые могли бы развиться лишь при содействии Рэйчел! Но что я буду делать с ними теперь?
Затем он так красноречиво описал мне свои отвергнутые достоинства и потом стал так трогательно сокрушаться над своею судьбой, что я из всех сил придумывал, что бы мне сказать ему в утешение. Вдруг прошло мне в голову, что, в настоящем случае всего удобнее было бы пустить в ход
Только минуту тому назад мистер Франклин порывисто дернул за звонок, чтобы спросить себе прохладительного питья. Но в то время как Самуил со всех ног кинулся исполнять его приказание, а звонок продолжал еще звенеть и колебаться, мистер Блек был уже далеко. Нечего делать, я толкнулся в чайную, и тут-то наконец нашел мистера Франклина. Он стоял у окна, чертя гиероглифы по отпотевшему стеклу.
— Вас ждет херес, сэр, — сказал я. Но разговаривать с ним было, кажется, так же бесполезно, как и обращаться к одной из четырех стен; он погрузился в неизмеримую бездну своих размышлений, откуда не было никакой возможности извлечь его. «Как
