— Отчего же не вникнуть в это дело поглужбе? — сказал он, точно как будто и противной необходимости такого анализа. — На кой черт теряете вы терпение, Бетередж, когда только с помощью его мы можем добраться до истины. Не прерывайте меня. Поведение Рэйчел станет нам совершенно понятным, если, руководясь справедливостью, мы взглянем на дело сперва с объективной точка зрении, потом с субъективной, и наконец, в заключение, с объективно-субъективной. Что узнаем мы в таком случае? Что пропажа Лунного камня, случившаяся в прошлый четверг утром, повергла Рэйчел в состояние нервного раздражения, от которого она и до сих пор еще не оправилась. Надеюсь, что пока вам нечего возражать против моего объективного взгляда. Прекрасно, так не прерывайте же меня. Раз убедившись в состоянии нервного раздражения Рэйчел, могли ли мы ждать, чтобы поведение ее с окружающими осталось таким, каким оно было при других обстоятельствах? Объясняя таким образом ее поступки на основании ее внутренних ощущений, до чего доходим мы? Мы доходим до субъективной точки зрения. Да лучше, и не пытайтесь оспаривать меня, Бетередж. Хорошо; что же дальше? Боже праведный! Само собою разумеется, что отсюда проистекает объективно-субъективный взгляд на дело. Рэйчел, собственно говоря,
Голова моя между тем до того отупела, что я сам не мог различать: моя ли это голова, или голова мистера Франклина. В этом жалком положении я приступил к исполнению трех, как мне казалось, чисто-объективных вещей. Во-первых, я принес мистеру Франклину его херес; потом удалился в свою комнату и, наконец, усладил свою душу наиприятнейшею и наиуспокоительнейшею трубочкой, какую я когда-либо выкуривал в своей жизни. Не думайте однако, чтоб я так дешево отделался от мистера Франклина. Из чайной заглянув в переднюю, он, наконец, пустился в людскую, и ощутив запах моей трубки, вдруг вспомнил, что он перестал курить из глупой уступчивости желаниям мисс Рэйчел. В одно мгновение ока он влетел ко мне с сигарочницей в руках и, с свойственным ему французским легкомыслием и остроумием, снова принялся развивать свою неисчерпаемую тему.
— Дайте-ка мне огня, Бетередж, — сказал он. — Можно ли допустить, чтобы человек, столько лет занимающийся курением табаку, как я, не открыл до сих пор на дне сигарочницы целой системы обращения мужчин с женщинами? Следите за мной неуклонно, и я докажу вам это в двух словах. Представьте себе, что вы выбираете сигару, закуриваете ее, а она обманывает ваши ожидания. Что вы делаете в таком случае? Вы бросаете ее и берете другую. Теперь заметьте применение этого правила к женщинам! Вы выбираете женщину, стараетесь сблизиться с ней, а она разбивает ваше сердце. Безумец! воспользуйтесь наставлениями вашей сигарочницы. Бросьте ее, и возьмите другую!
Услыхав это, я покачал головой. Ловко было придумано, нечего сказать; но мой собственный опыт противоречил этой системе.
— При жизни покойной мистрис Бетередж, — сказал я, — мне часто хотелось применить к делу вашу философию, мистер Франклин. Но, к сожалению, закон настаивает на том, чтобы раз выбрав себе сигару, вы докуривали ее до конца, — и говоря это, я подмигнул ему глазом.
Мистер Франклин расхохотался, и мы оба остались в игривом настроении двух веселых сверчков, до тех пор, пока не заговорила в нем новая сторона его характера. В такой-то беседе проводили мы время с моим молодым господином в ожидании новостей из Фризингалла (между тем как пристав Кофф вед с садовником нескончаемые споры о розах).
Кабриолет вернулся домой целым получасом ранее, нежели я ожидал. Решившись на время остаться в доме своей сестры, миледи прислала с грумом два письма, из которых одно было адресовано к мистеру Франклину, а другое ко мне.
Я отослал письмо мистера Франклина в библиотеку, куда он вторично забрел, бесцельно снуя по дому; свое же прочитал у себя в комнате. При вскрытии пакета, я выронил оттуда банковый билет, который известил меня (прежде нежели я узнал содержание письма), что увольнение пристава Коффа от производства следствия о Лунном камне было уже теперь делом решенным.
Я послал сказать приставу, что желаю немедленно переговорить с ним. Он явился на мой зов из оранжереи под впечатлением своих споров с садовником и объявил, что мистер Бегби не имеет, да никогда и не будет иметь себе соперника в упрямстве. Я просил его позабыть на время эти пустяки и обратить свое внимание на дело поистине серьезное. Тогда только он заметил письмо, которое я держал в руках.
— А! — сказал он скучающим голосом, — вы, вероятно, получили известие от миледи. Имеет ли оно какое-либо отношение ко мне, мистер Бетередж?
