— Этими словами, — сказал он, указывая на адрес, — должны кончиться все наши толки о Лунном камне. Я более не стану докучать вам, а время само укажет, прав ли я был или виноват. Покамест же, сэр, я уношу с собой искреннее к вам сочувствие, которое, как мне кажется, делает честь нам обоим. Если нам не придется более встретиться до моего выхода в отставку, то я надеюсь, что вы посетите меня в моем маленьком домике, который я уже высмотрел для себя в окрестностях Лондона. Обещаю вам, мистер Бетередж, что в
— Черта с два! не вырастите вы белой мускатной розы, пока не привьете ее к шиповнику, — послышался голос у окна.
Мы оба обернулись и опять увидали мистера Бегби, который, в виду предстоявших состязаний, не имел терпение более ожидать у ворот. Пристав пожал мне руку, и с своей стороны сгорая нетерпением сразиться с садовником, опрометью бросился вон из комнаты.
— Когда он возвратится с прогулки, порасспросите-ка его хорошенько о мускатной розе и вы убедитесь тогда, что я разбил его на всех пунктах! — крикнул великий Кофф, в свою очередь окликнув меня из окна.
— Господа! — отвечал я, стараясь умерить их пыл, как кто уже удалось мне однажды. — Белая мускатная роза представляет обеим сторонам обширное поле для разглагольствий.
Но видно отвечать им было точно так же бесполезно, как и насвистывать жигу перед поверстным столбом (как говорят ирландцы). Они оба ушли, продолжая свою распрю о розах и беспощадно нанося друг другу удары. Перед тем как обоим скрыться из глаз моих, я увидал, что мистер Бегби качал своею упрямою головой, между тем как пристав Кофф схватил его за руку, как арестанта. Ну вот, подите же! Как ни насолил мне за это время пристав, а он все-таки мне нравился. Пусть читатель сам объяснит себе это странное состояние моего духа. Еще немножко, и он совсем отделается и от меня, и от моих противоречий. Рассказав отъезд мистера Франклина, я закончу дневник субботних происшествий; описав же некоторые странные факты, случившиеся в течение следующей недели, я тем окончательно завершу мой рассказ и передам перо той особе, которая должна продолжать его после меня. Если вы, читатель, так же утомлены чтением моего повествования, как я утомлен его изложением, — то, Боже! какая общая радость ожидает нас через несколько страниц!
Я велел приготовить кабриолет, на случай если бы мистер Франклин захотел, во что бы то ни стало, уехать от нас с вечерним поездом. Появление на лестнице багажа, за которым следовал и сам мистер Франклин, убедило меня, что на этот раз решение его осталось непоколебимым.
— Да вы и вправду уезжаете, сэр? — сказал я, встретясь с ним в сенях. — Что бы вам подождать еще денек-другой и дать мисс Рэйчел время одуматься?
Куда девался весь заграничный лоск мистера Франклина, когда наступила минута прощанья! Вместо ответа, он сунул мне в руку письмо, полученное им от миледи. Большая часть его заключала в себе повторение того, что было уже сообщено в письме, адресованном на мое имя. Но в конце его было прибавлено несколько строк, относящихся до мисс Рэйчел, которые если и не могли служить объяснением чему-либо другому, то по крайней мере делали понятным непоколебимость решения мистера Франклина.
«Вы верно удивитесь, узнав, как терпеливо переношу я скрытность моей дочери по поводу всего происшедшего (писала миледи). В доме пропал алмаз, стоящий 20.000 фунтов стерлингов, и все заставляет меня предполагать, что пропажа его, составляющая для нас тайну, во всех подробностях известна Рэйчел, хотя некоторые неизвестные мне лица, в виду непонятной для меня цели, наложили на нее странное обязательство хранить молчание. Вам, может быть, странно, что я позволяю своей дочери издеваться надо мной? А между тем это весьма просто. Вникните только хорошенько в положение Рэйчел. Нервы ее до такой степени расстроены, что жалко смотреть на нее. Я не решусь поднимать разговор о Лунном камне до тех пор, пока время не принесет ей должного успокоения. С этою целью я даже не задумалась удалить полисмена. Смущающая нас тайна и его самого приводит в замешательство; как человек посторонний, он не в силах помочь нам, а только увеличивает мои мучения и одним своим именем доводит Рэйчел до бешенства.
